Критика циничного чтения

25 февраля, 2005, 00:00 Распечатать

Мы читаем цинично. То есть отнюдь не следуя за интенциями сто раз любимого нами автора или уважаемого критика...

Мы читаем цинично. То есть отнюдь не следуя за интенциями сто раз любимого нами автора или уважаемого критика. Всегда так было и будет. Чтение — это флирт и любовь, смех и измена, бегство и вызов, преступление и ужас. Конечно, книги нас многому учат, но далеко не тому, что они хотят нам сказать. Мария Зубрицкая в работе «Homo legens: чтение как социокультурный феномен» (2004) в очередной раз дает понять: феноменология чтения является феноменом тонкой душевной организации белого по-англо-саксонско-протестантски образованного украинца-филолога или сообщества филологов, которые, всматриваясь в «окна текстов», сидят в университетском кампусе, что для госпожи профессора и является, в конце концов, идеальной метафорой Мира. К сожалению или к счастью, мы прислушиваемся к мудрым и смелым словам, но слышим их сквозь шум и жестокость века, которому принадлежим. Видим сквозь очки, нацепленные нам на глаза обществом; листаем страницы руками, которые любили, убивали и месили хлеб. Да, мы читаем не где-то в открытом космосе, а здесь и сейчас — на грешной земле. Книги читаем не мы, а мир вокруг нас. Потому опыт чтения настолько важен, насколько эта специфическая практика призвана изменять его. Творческая сила книги вступает во взаимодействие с творческой силой реальности. «Мир ловил меня, да не словил», — говорил один очарованный читатель, полагая, что держит мир за бороду.

Во-первых, цинизм чтения уже в том факте, что все написанное может — и будет — искажено обстоятельствами, трансформировано институтами, напичкано, как говорят, «желанием иного» и наконец «использовано против вас в суде». Возьмите для примера ближайшее из нашего исторического опыта — марксизм и постмодернизм. В ХІХ столетии революционная книга под названием «Капитал», поначалу вяло продававшаяся в Европе как «работа по экономике», мгновенно была раскуплена американскими читателями-бизнесменами, поскольку тамошний рекламист додумался указать на обложке: эта книга не то чтобы собирается под корень уничтожить позорный мир эксплуатации и отчуждения, а наоборот — раскрывает все тайны капитализма, так что поможет заработать больше денег тому, кто ее прочитает. Умберто Эко в трактате «Как писать дипломную работу» отмечает, что на его глазах выпускались массы студентов, защищавших научные работы, посвященные марксизму и революции, которые потом шли гнуть спины в конторы транснациональных компаний. Что уж говорить о советских студентах, вынужденных зубрить наизусть «бессмертную суперкнигу» и сдавать ненавистные бюрократические экзамены по «научному коммунизму», чтобы потом делать карьеру в стране, где на самом деле господствует система государственного капитализма.

Похоже, что наши новоиспеченные постмодернисты упорно изучают изыски «микрофизики власти» у Мишеля Фуко, дабы лучше справляться с ролью экспертов и советников по вопросам политтехнологий для налоговой или службы безопасности на ниве «надзирать и наказывать». А Бодрийяром зачитываются будущие пиарщики и функционеры масс-медий, конечно, чтобы более умело мастерить симулякры. Барт импонирует журналистам, вынужденным писать практически обо всем так, чтобы сказать все и вместе с тем ничего. Камня на камне не оставить от мифологий, которыми вплоть до их вмешательства наполнялись вещи, и выдать на-гора «вещь» (статью, репортаж, фильм, ролик или книгу), создающую новую пустую мифологию. Деррида слишком сложен для «практиков», поэтому он нравится «теоретикам»: сказать так, чтобы не оставить сопернику-коллеге ни малейшего шанса на спасительное взаимопонимание и сохранить право на владение значением. Ведь «все и так сказано».

Речь идет совсем не об «иронии судьбы», а об историческом материализме практики чтения. Полевые исследования по дезориентации на местности свидетельствуют: известнейшее философское произведение Сартра «Бытие и ничто» (вышедшее в 1943 году) весило ровно килограмм и хорошо раскупалось, поскольку его экземплярами было очень удобно отвешивать сахар и крупы на стихийном рынке оккупированного Парижа. Массовое тиражное распространение культурного продукта больше не может гарантировать его одностороннего «правильного» использования или отношения к нему.

Кстати, о читательском отношении. Сартр был великим читателем (смотрите его роман «Слова» (1964), где он признается: «Я начал свою жизнь и завершу ее, полагаю, среди книг») и одна его циничная проделка на могиле Шатобриана не может не быть свидетельством его читательской «заангажированности». Симона де Бовуар пишет о ней в автобиографической трилогии, во второй книге под названием «Сила зрелости» (1960), которую один критик, между прочим, назвал «Сартр перед лицом успеха»: «Могила Шатобриана нам казалась такой по-дурацки помпезной в своей фальшивой простоватости, что Сартр, дабы обозначить свое пренебрежение, помочился на нее». В 1961 году «святоша» Франсуа Мориак по этому поводу отмечает в «Записной книжке»: «Сартровское мочеиспускание для меня настолько важно в истории литературы, насколько для Гете — битва под Вальми. Вот так начинается новая эра — плевками и писаньем на знаменитые могилы». Однако эта история продолжает контроверзно прочитываться в течение десятилетий. Филипп Соллерс в «Войне вкуса» (1996) утверждает: «Мориак ошибается. Наоборот, можно считать, что поступок Сартра является своеобразной данью — безусловно с «нажимом» — писателю, которому завидуешь. Эдакий способ обозначить территориальную амбицию к интеллектуальному и аристократическому коллеге». Понятно одно — автор «Путей свободы» горячим фонтаном подсоединяет на могиле автора «Замогильных записок» мир мертвых к миру живых. Вот это и является чтением — встреча живых и мертвых, их символический обмен, электрический ток, заряженный восторгом, завистью, удивлением, испугом, игрой. Короче, аффектом. Марсель Пруст метко писал о циничной беззаботной радости мужчин и женщин с картины Эдуара Мане «Завтрак на траве», которые приходят в парк развлечься на траве, прорастающей из могил прежних поколений.

Чтение не может быть сугубо частным делом. Да, это интимный опыт, но настолько, насколько интимность является разделенной с другими. Можно смаковать книгу, спрятавшись где-то на чердаке подальше от глаз докучливых теток Леоний, можно засесть за чтение великих классиков в фамильном замке де Монтень, как говорил его владелец — образец читательского культа, — чтобы «остановиться и собраться с мыслями». Ища в чтении бальзам на душу, соборный мир и усадебный покой, взамен читатель вскорости ощутит, что со страниц книг его окутывают тревожные думы, «фантастические химеры и монстры». Монтень начинает писать сам, поскольку чтение приносит боль, сеет неуверенность и болезненную тоску; отнюдь не даря уверенность и твердую почву под ногами, оно рушит еще и обычные человеческие стереотипы по поводу жизни и смерти. Особенно смерти. «Философствовать — это учиться умирать», — пишет Монтень. После долгого странствования пером в поисках своего «Я» по страницам «Эссе», после путешествия по Швейцарии, Германии, Италии, остановки в Риме (его «Путевой дневник» впервые будет опубликован только в XVIII веке) Монтень признается: «Я ищу в книгах лишь удовольствие от истинного развлечения». Мыслитель говорит об удовольствии от чтения, которое не дается само собой, а приобретается только ценой продолжительного опыта аскетизма и меланхолии.

В наше время высоких хай-тэк, тотального теле-видео-киберспектакля, массированной «экранизации» всего и вся, когда каждый просто должен урвать от мира симулякров свою часть потребительской сатисфакции, «старомодное» чтение встречается с вызовами и требованиями новых технологий. Литературные критики и педагоги встают на защиту чтения перед соблазнами «экрана», провозглашая принцип удовольствия как наивысшее, благороднейшее и гарантированное состояние читательской аффективности. Студенты, читать модно и в кайф! Конечно, невозможно отрицать радость от прочитанной книги, удовольствие от погружения в мир романа, наслаждение от разгадки скрытых кодов, позволяющих интересно и иронично интерпретировать текст, играть с языковыми изысками поэзии и т.д. А какое невероятное счастье можно испытать от нового осознания себя и окружающего мира после прочитанного произведения! Да, каждая хорошая книга изменяет жизнь читателя. Однако чистое удовольствие — это лицемерие, благие намерения филологов, которыми, понятное дело, вымощена дорога в ад.

Удовольствие не падает манной небесной на голову читателя. Каждый, читающий книги, хорошо знает, что за это дело очень часто нужно платить сплином и меланхолией. Опыт чтения — травматический опыт. Так же, как и встреча face to face с самой жизнью. Можно, конечно, уберечь читателя от «встречи с Реальным», печатая сокращенные, конспектные, вылизанные и адаптированные для хорошего пищеварения «книги для чтения», «хрестоматии», «силабусы». Вырывать «неприличные» и «непристойно сложные» куски из литературных и философских текстов. Цензурировать мышление, чтобы вообще не мыслить в случае, если это представляется дерзким или болезненным делом. Раньше нежелательные книги сжигали, теперь достаточно отбить охоту их читать. Цинизм ситуации заключается в том, что после просмотра голливудской версии Гомера большинство думает, что ребятишки потянутся читать «Илиаду». Возможно, движение такое будет, но встреча с «настоящим Гомером» шокирует их. Ведь как-то забылось, что литература — это не забавное приложение к реальности, где, как в пещере, напитываясь соком и солью земли, можно калачиком свернуться и затаиться, нет, это — сама реальность и есть. Свежий воздух, кровь на песке, палящее солнце, тени Аида, Ахиллес на колеснице тянет побежденного Гектора... Современная психика, настроенная либо на экзамены, либо на развлечения, мыслит образами и схемами, все чаще воспринимая акт чтения как мазохистское самопожертвование. Ведь продолжает убеждать себя в иллюзии, будто бы чтение — это либо удовольствие, либо скукотища.

Поэтому пора уже говорить о практике и материализме чтения. Об удовольствии от «хорошо информированной» кафедры, о меланхолии от продавленного дивана. О бурчании в голодном желудке, о двух часах езды на троллейбусе—метро—троллейбусе до библиотеки (ЦНБ!). Об экзистенции-выборе по типу «вы как знаете, а я читаю!» Все это вместе и неотделимо. Режи Дебре в «Общем курсе медиологии» (1991) отметил: «Хорошо известно о сети аналогий между системами мышления, чего не скажешь о месте встречи и работе мыслителей; больше знаем о метафизических архитектурных сооружениях, чем об образовательных учреждениях; об обмене понятиями, чем об обмене книгами; хорошо известно о мнениях общества, чем об обществе мнений».

Речь идет о телесности читательской практики, о том, что сообщества читателей образовывают институты, диктующие обществу доминирующие формы интерпретации. Стоит учитывать — особенно во времена, когда отовсюду нас убеждают в том, что, дескать, «ничего нет вне текста», — что мир теперь разделен не столько железным занавесом, как когда-то, сколько занавесом бумажным — бюрократическим, денежным, формальным. Тексты засыпали человеческую жизнь, «копошение в букве» убивает творческий поиск, профессионализирует воображение, превращает читателя (которым является каждый из нас) в специализированного «узкогрудого филолога с широким седалищем», по определению, не интересующегося политикой и институтами, его же и породившими.

Петер Слотердайк на страницах «Критики циничного ума» (1981) отмечает: к написанию этой книги его подтолкнула Ханна Арендт, одна из лучших исследовательниц «источников тоталитаризма», в свое время рассказавшая, что принимала участие в процессе над убийцей миллионов евреев Эйхманом. «Нужно было слышать, как эта женщина уверяла, что во время изучения многих тысяч страниц объемных протоколов допросов то и дело срывалась на громкий смех, который у нее вызывала впечатляющая глупость, распоряжавшаяся жизнью и смертью бесчисленного количества людей». Вместо того чтобы плакать, Арендт смеется. Этот смех чрезвычайно амбивалентен. В то же время демонстративен и интимен. Без морализаторства, поучений, страха. Когда буква убивает дух во имя другого духа, лишь чтение может позволить смех, соизмеримый с цинизмом мужчин и женщин «Завтрака на траве». Ведь, кроме макабричного ханжеского танца буквы и духа, у человека есть жизнеутверждающий цинизм чтения. А следовательно, возможность сопротивления.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №18-19, 19 мая-25 мая Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно