Общество в травме, или Не бойтесь просить о помощи

20 июня, 2017, 17:51 Распечатать

Если рассматривать наше общество как единый организм, то этот организм ныне пребывает в состоянии глубокой травмы. Он руководствуется сердцем, не пытаясь анализировать.

Таня Назаренко родилась в маленьком городке Знаменка. И если бы не способность к математике, скорее всего, прожила бы там всю жизнь. 

Но в восьмом классе Таня переехала в Киев, в специализированный лицей, и впервые обнаружила, что подростковые проблемы очень неплохо решаются с помощью школьных психологов. В Знаменке такого не было, и это стало для нее настоящим открытием. 

Можно, конечно, соврать, что именно в этот момент она и решила стать психологом. Но это будет неправдой. Таня, как девушка настойчивая, упорно шла к поставленной цели, и после школы поступила на механико-математический факультет университета. Правда, уже в процессе учебы поняла, что ей гораздо больше нравится работать не с цифрами и функциями, а с живыми людьми. Система "человек—человек" была для нее самой близкой изо всех существующих. Поэтому сразу после окончания учебы получила второе образование. Психолога. 

До Майдана самой большой ее мечтой было, чтобы психологи были доступны не только в крупных городах, но и в каждом отдаленном уголке страны. Например, в родной Знаменке.

123
Таня Назаренко

На Майдане мечтать уже было некогда. Надо было встраиваться в рывками меняющуюся реальность, пытаться применить на практике все знания, которые есть, и очень быстро научиться новым методам. Психологи были одними из первых, кто объединился и наладил работу буквально в первые дни протестов. Как и многое в те дни, все решил один пост в Фейсбуке от кого-то из Таниных коллег: "А давайте соберемся и устроим дежурство". 

30 ноября первые психологи уже вышли на дежурство. Расписание составилось достаточно быстро, контакты с остальными службами тоже наладились моментально.

Медицинской службе понадобилось совсем немного времени для того, чтобы понять: головные боли, давление, сердечные приступы и слабость зачастую не имели никакого отношения к болезням, а были чистой психосоматикой, реакцией нормальных организмов на ненормальную внешнюю среду. Медики перенаправляли таких пациентов к психологам, и те вполне успешно справлялись. Во всяком случае, на первом этапе особых проблем не возникало. 

Да, люди были взвинчены. Да, Майдан, как и любое место массового скопления людей, как магнитом, притягивал людей с психическими расстройствами. Но тут важно было выявить тех, кому нужна квалифицированная помощь психиатра, и не пытаться помочь разговорами. С остальными вполне можно было справиться. Нередко простой доверительной беседы хватало, чтобы вывести человека из адреналинового стресса и вернуть в нормальное состояние. 

Зачастую приходилось "работать" не с одним человеком, а с целыми группами. Это было сложнее. Например, в январе, когда уже вовсю пылала "Груша", и появились не первые раненые, а первые смерти, Таня под баррикадой возле стадиона встретила достаточно агрессивно настроенную группу ребят с Майдана, тащивших куда-то молодого парня. Как оказалось, юноша нацепил немецкую каску с надписью "СС" и, забравшись на баррикаду, орал в сторону Беркута "Хайль Гитлер". Провокаторов никто не любил. Но и с милицией нормальных контактов уже не было. Поэтому сдавать таких персонажей было некому, а при взвинченных нервах вполне могло дойти и до самосуда. Минут сорок Таня успокаивала ребят, понимая, что помощь нужна не перепуганному и не вполне трезвому провокатору, а тем, кто сгоряча натворит дел, а остыв, не будет знать, что с этим делать. 

Никто не знал, какими методами справляться с большими группами людей. Кризисную психологию в нашей стране никто толком не изучал. Мирная страна, не участвовавшая ни в каких войнах, не знавшая долгие десятилетия никаких серьезных потрясений, не готовила специалистов по травме. А уж по массовой травме — тем более. Поэтому многие методы приходилось нащупывать по ходу работы. Если бы не помощь зарубежных коллег, справляться было бы гораздо сложнее. Но буквально в первые недели начали приезжать коллеги из Грузии, Словакии, Израиля и учить тому, что умеют сами. 

Конечно, не обошлось и без курьезов. Одна из тренеров на полном серьезе рассказывала, как можно снять стресс при помощи массажа ног. А психологи, уже успевшие побывать в паре крупных столкновений, живо представляли себе процесс массажа ног в условиях ночных дежурств, в медпункте Дома профсоюзов или прямо на горящих баррикадах. 

Многое из того, о чем рассказывали и чему учили, пригодилось не в этот день. И даже не через несколько месяцев. Многие вещи приходилось принимать на веру и запоминать на будущее. Например, один американский психолог, работавший с пострадавшими и волонтерами во время наводнения в Нью-Орлеане, дал огромный пласт материала о теории волонтерства. В те зимние месяцы волонтерство как массовое явление лишь начинало набирать обороты. И никто не представлял, что спустя достаточно короткое время волонтерам тоже понадобится помощь. В том числе тем волонтерам, которые оказывают психологическую помощь. Его рассказы дали возможность понять зарождающиеся процессы и хотя бы попытаться подготовиться к следующему этапу — когда наступит откат и выгорание. 

Чуть позже, уже с началом военных действий, при поддержке посольства Израиля, целую серию тренингов провели израильские психологи. Вообще ситуация, в которой оказалась Украина с началом войны, очень напоминала ту, в которой долгие годы живет Израиль. Там психологи — военнообязанные, и умеют работать как с военными и их семьями, так и с мирным населением во время войны. 

Благодаря помощи иностранных коллег за считанные месяцы группа психологов-энтузиастов превратилась в хорошо налаженную Кризисную психологическую службу, ныне охватывающую уже практически всю территорию Украины. Психологи, которые в начале Майдана жадно перенимали чужой опыт и пробовали все новые и новые методики, к весне 2014 года уже сами учили коллег. Но это было позже…

…Февраль 2014-го. Самые горячие дни Майдана. 18-го с самого утра в воздухе отчетливо висит предчувствие близкой развязки. Солнечный, неожиданно теплый день. Сотни, уходящие вверх по Институтской, навстречу солнцу. Множество флагов. Дым от шин на Грушевского и бесконечный гимн — отовсюду. Буквально пару часов спустя, сверху, из Мариинского парка, начинают нести раненых. Разных. Много. С огнестрелом. С выбитыми глазами. С травмами черепа. В медпункте Жовтневого не хватает людей. Таня вместе с медиками пытается хоть как-то структурировать творящийся вокруг хаос. Забегает охрана: "Мы баррикадируемся". Через десять минут: "Эвакуируемся". Через пять становится понятно, что и эвакуироваться уже поздно — штурмуют. Кого смогли — вывели через черный ход к Профсоюзам, где уже развернули хирургию. Несколько человек, в том числе и Таня, остались в Жовтневом, хотя там уже вовсю хозяйничал "Беркут". Все понимали, что если будет контратака, раненых понесут сюда. И надо чтобы было кому их принять. 

Надо сказать, что помощь оказывали всем без разбору — "Беркуту" тоже. Но это давало возможность торговаться: вот мы ваших трех полечили, теперь дайте нам того, который стонет в автозаке. В автозаке — тяжелый. Нужна хирургия. Нет света. Кое-как протягивают переноску, подключают к ней хирургическую лампу. Два врача и Таня. 

— Таня, иди сюда, помогать будешь

— Чем? Я же не хирург. Тут пулю извлекать надо.

— Надо. Ты психолог? Бери его за руку и успокаивай. Пока пулю достанем…

Парню повезло. Не только потому, что рядом оказался такой нестандартный "наркоз", но и потому, что он попал в пересменку. Про него просто забыли, и после операции, переодев его в белый халат, тихонечко смогли вывести как медика… 

Сразу после Майдана Таня с другими психологами Кризисной психологической службы обучала коллег. В стране был короткий период затишья между революцией и войной. За этот промежуток они успели поделиться полученными навыками со всеми желающими, в том числе с работниками государственных соцслужб. А потом грянула война. 

В июне 2014-го Таня уже проводила тренинги для курсантов, готовящихся отправляться на фронт. Важно было подготовить их к тому, с чем они столкнутся буквально через несколько недель. Дать в руки хотя бы минимальные инструменты для преодоления боевого стресса. Объяснить, как помочь товарищу, как защитить себя, как сохранить рассудок в условиях войны. Поначалу многие воспринимали это скептически. Первая медицинская помощь — это понятно. Остановить кровь, наложить жгут, затампонировать рану — это понятия прикладные и необходимые. Но психика — это что-то эфемерное, то, что нельзя потрогать руками. И кто его знает, чего от них хотят эти странные люди. 

Спустя еще пару месяцев в жизнь людей, которым повезло вернуться из самого пекла, прочно вошло новое понятие — ПТСР (посттравматический стрессовое расстройство). Многие из тех, кто видел, что происходит с их побратимами, начали понимать, зачем нужны психологи. 

Во время одной из поездок в воинскую часть в Житомире Тане пришлось читать курс для огромной аудитории, состоящей из военных медиков. Сложная аудитория, с большим скепсисом относившаяся к перспективе тренинга по оказанию первой психологической помощи. Ровно до того момента, как на сцену вышел замполит и рассказал о том, как их коллега после демобилизации угодил в психушку. А после нее покончил жизнь самоубийством. В аудитории повисла тишина… 

 На тему суицида не любит говорить никто. И Таня в том числе. Тем не менее были и те, кто, пройдя ад массовых смертей, котлы и "зеленые коридоры", ломался именно по возвращении в мирную жизнь. Как правило, от невозможности в нее встроиться и принять то, что здесь жизнь и ценности совершенно иные. И все, что было, осталось за спиной, словно его нет и не было. К этому невозможно подготовить. И зачастую невозможно вовремя поймать момент, когда человек шагает за грань. 

В июне 2014-го в Ворохте Таня проводила тренинги для ребят с Майдана, которые собирались отправиться добровольцами в "Айдар". Со многими она уже пересекалась раньше. Из этой поездки у нее много фотографий. Смеющиеся мужчины на фоне гор, облака в небе, Таня в венке из полевых цветов, совершенно умиротворенная. В сентябре более половины этих ребят уже не было в живых. Таня узнала об этом, когда поехала на передний край работать с бойцами на месте. Это тоже был новый опыт. Тяжелый, с которым невозможно было примириться — когда человек, с которым ты говорил несколько недель назад, погиб. И ты знаешь, что в следующий приезд опять не увидишь кого-то из тех, кому пытаешься помочь. На каком-то этапе это стало для нее очень личным. 

На самом деле к клиенту нельзя привязываться, не только потому, что больно может быть тебе, но и потому, что, впустив его в свое личное пространство, теряешь объективность и не можешь помочь ему так, как это нужно. Не на каждого действуют уговоры и добрые слова. На кого-то нужно вовремя рявкнуть. А чем ближе тебе человек, тем сложнее это сделать. В обычной жизни держать дистанцию легко. На фронте — практически невозможно… 

Вообще помощь на передовой обычно сводилась к доверительным беседам и упорным попыткам объяснить, что сейчас тебе, может быть, помощь и не нужна, но когда вернешься, нужно успеть помочь себе. На фронте большинство бойцов, особенно в 2014–2015 годах, пребывали в стадии героизма. Постоянные адреналиновые всплески не давали раскиснуть и подстегивали к активным действиям. 

Героизм… Со многими из них Тане приходилось разговаривать как с маленькими детьми. Никто не хотел лечиться в госпитале. Невозможно было оставить подразделение и знать, что они ежедневно подвергаются смертельной опасности, а ты лежишь на чистой простыне, в тепле и уюте, и лечишь затяжной бронхит. Тане приходилось приводить иногда абсурдные аргументы, которые как ни странно, работали. "Ну вот представь себе, — говорила она, — сидишь ты в засаде и кашляешь. Ты представляешь, сколько людей ты подведешь? Какое ты имеешь право ими рисковать? Марш в госпиталь!" 

С женщинами на передовой было еще сложнее, чем с мужчинами. А их было много. Женщины не умели включать холодную голову и часто поддавались эмоциям. С одной стороны, это не давало трусить мужчинам и держало их в постоянном тонусе, с другой — во время боя внимание частично отвлекалось на них. Зачастую мужчины получали ранения или гибли, инстинктивно стараясь защитить женщин. 

Первые два года войны были особенно тяжелыми. Не только из-за тяжелых боев и массовых смертей. Но и потому, что практически вся нагрузка в 2014-м и 2015 годах ложилась на плечи волонтеров. В том числе и на плечи волонтеров-психологов. Не работали никакие государственные программы. Международные организации еще не оказывали психологам грантовую поддержку. И вся работа держалась на голом энтузиазме, при поддержке неравнодушных соотечественников. Часто на поездку на фронт приходилось собирать деньги в соцсетях. Работа-то — бесплатная. Но где взять бензин для поездки?..

Параллельно Таня продолжала частную практику, чтобы иметь возможность как-то прожить и, при хороших раскладах, помочь знакомым добровольцам с касками, брониками, носками и консервами. В каждую поездку на передний край старалась успеть что-нибудь насобирать и прихватить с собой. 

С конца 2015 года стало немножко полегче. Минобороны относительно урегулировало вопросы с обмундированием и питанием; сообразило, что от психологов помощи не меньше, чем от медиков. Психологов начали брать в штат, и они уже могли планировать с частями долгосрочную работу, не зависящую от основной, и от наличия или отсутствия денег на поездку. Многие Танины коллеги пошли работать в армию. Запросы по отдельным случаям в армии иногда все еще появляются, но большинство проблем закрываются штатными психологами на местах. 

Часть коллег так и осталась волонтерами, но уже не в местах боевых действий, а на мирной территории — помогать демобилизованным. Практически каждому из тех, кто вернулся с фронта домой, нужна помощь. И дело даже не в том, что после участия в боях и близкой смерти друзей трудно привыкнуть к мирной жизни — с концертами, кафешками и дискотеками. Почти у всех проблемы носят совершенно бытовой характер. И это не только проблемы самого демобилизованного. Это проблемы людей, живущих с ним под одной крышей. 

…Его не было два года. Нет, конечно, он иногда приезжал в отпуск, лихорадочно общался с женой и подрастающим сыном. Но это были короткие встречи-праздники. И вот он вернулся. Сыну уже не два, а почти пять лет. У него собственный график жизни, в который папа просто не вписывается, и он не знает, как с папой общаться. И вообще, привык спать с мамой в одной кровати, и не намерен делиться своим местом под одеялом. 

Жена, конечно, ждала. Конечно, любила и, конечно, рада. Но на бытовом уровне за эти годы жизнь перестроилась полностью. Перестроились отношения с ребенком — жена взяла на себя функции и мамы, и папы, и теперь не знает, как их разделить. Да и, если честно, несмотря на то, что женщина искренне считает мужа героем, в глубине души живет огромная обида за то, что эти годы ей пришлось жить без его поддержки и помощи. И теперь она просто не может к нему привыкнуть. Он уже не тот, каким уходил. У него новый жизненный опыт и новые привычки. Новые ценности и новый круг общения. Он не хочет возвращаться к старой профессии, но не знает, чем бы хотел заняться. По ночам его мучают непонятные ей кошмары. И вроде бы эти два года она жила только мыслью о скорой встрече, а сейчас единственное, чего ей хочется, —развестись. 

Слабые отношения, в которых изначально не было крепкого стержня, рушатся быстро. Сильные выдерживают испытания и входят в новую фазу. Но количество разводов все равно остается ужасающим, несмотря на все усилия психологов. 

Кстати, еще одна категория людей, у которых в семьях зашкаливает количество разводов, — волонтеры. Несмотря на все усилия Тани и ее коллег, ни в 2014-м, ни в 2015-м волонтеров невозможно было уговорить хотя бы изредка обращаться за помощью. В активной фазе событий большинство из них вошло в стадию "я всесилен", и казалось, что так будет всегда. Не было, пожалуй, такой задачи, с которой они бы не справились. Сон — по несколько часов в день, чужие проблемы и беды да чашка кофе в день — вместо еды. Их организмы включили режим экстренной работы и ощущались как железные и вечные. Потратить два драгоценных часа в сутки на решение собственных проблем казалось кощунством. Тем более что проблем никто не видел. О том, что наступит фаза выгорания, слышали все. Вот только не верил никто. Невозможно было это примерить на себя лично. Да, может быть, другие и сломаются. Но не я же! Вон как у меня все получается! И сил хватает. И так будет вечно. Ну, или просто очень долго. 

В 2016-м волонтеры уже сами массово обращались к психологам за помощью. Как только утихла острая фаза, наступил обвал. Страшный и стремительный. Первыми посыпались те, кто брал на себя самые непосильные задачи и самую большую ответственность. Инфаркты, инсульты, попытки самоубийства и нервные срывы. Организмы рушились сами собой, а вслед за миллионом вылезших болячек наступало отчаянье. Это я, тот, который мог свернуть горы еще месяц назад? Точно я? Лежащий пластом и не могущий дойти до кухни, чтобы налить стакан воды? 

Семьи, которые должны были бы поддержать и помочь, при всем желании не могли это сделать. Тут ситуация очень напоминала происходящее с семьями демобилизованных. Семьи волонтеров научились жить без них. Ибо вечно озадаченное существо, приходящее домой только поспать, и то — не каждый день, выносящее оттуда последнее и по первому звонку исчезающее в неизвестном направлении, трудно назвать членом семьи. Да, они вызывали и уважение, и сочувствие. Но дети росли, а родители старели без них. Жены и мужья отчаянно тосковали по своим половинкам и потихоньку копили обиды. За то, что чужие дети и чужие родители были важнее собственных; что на чужих мужей и жен время находилось, а на своих — нет.

— Мама, можно я возьму эту игрушку?

— Нет, малыш. Это чужая. Она для ребенка, у которого совсем не осталось своих игрушек. Он приехал с войны, и у него больше нет дома. 

— Мама, но я тоже хочу. У меня тоже нет. Ты же мне не покупаешь. Почему?

Это трудно объяснить. Почему свои дети отходят на второй план и мысленно переносятся в категорию взрослых, которые должны все понимать, поддерживать и вести себя сознательно. Дети, которые все равно остаются детьми и искренне не понимают, куда делась прежняя мама. Дети, скучающие по своим родителям, даже если видят их каждый день. Это нечестно и несправедливо.

 Для Тани, кстати, война — это в первую очередь несправедливость и хаос. И еще непонимание. "Я не понимаю" — это то, на что чаще всего жалуются клиенты. Почему наши войска зашли в Луганск, а потом отступили? Почему в Донецке можно было все решить в первые же дни, но позволили быть войне? Я не понимаю, каковы правила отношений с Россией. Я не понимаю курса правительства. Я готов многое перетерпеть и от многого отказаться, но я хочу понимать, куда мы идем, а я не понимаю… 

Несправедливо, что самые лучшие и смелые гибнут, а трусы и лентяи получают льготы и награды. Несправедливо, что патриотов с донецкой пропиской называют сепарами. Несправедливо, что дети остаются сиротами. Несправедливо, что рушатся семьи, в которых оба любят друг друга. Несправедливо, что невозможно вернуться домой. Несправедливо…

Психологи тоже выгорают. И у них тоже бывают нервные срывы. И тоже опускаются руки. И тогда Таня использует те же методы стабилизации, которым учит своих клиентов. А когда они не помогают, ходит к психологу, с которым может проговорить самые сложные случаи. И старается делать то, что важно не для нее, а для других. Это единственный метод, позволяющий ей справляться со стрессом. 

Таня говорит, что если рассматривать наше общество как единый организм, то этот организм ныне пребывает в состоянии глубокой травмы. Он руководствуется сердцем, принимает все решения эмоционально, не пытаясь анализировать. А голосование сердцем зачастую вредит. 

Общество склонно ставить на пьедестал людей, о которых ничего не знает, кроме одного-двух ярких эпизодов. И когда выясняется, что стоящий на пьедестале персонаж вовсе не так хорош, как хотелось, разочаровывается. И степень разочарования с каждым разом все больше. Поэтому любое изменение автоматически трактуется как "зрада". Обществу легче поверить в то, что никаких положительных сдвигов быть не может, чем в очередной раз разочароваться. Именно поэтому проще гордиться простыми и понятными достижениями, относящимися к стадии производства: например, самым длинным "рушныком" или самым массовым шествием в вышиванках.

Но Таня верит, что и это пройдет. И что мы научимся гордиться интеллектуальными достижениями, реформами и смелыми шагами. Что общество вынырнет из состояния травмы и обретет стабильность и уверенность в себе. Она-то точно знает, что с травмой справиться можно. Нужно только захотеть. И не постесняться попросить о помощи.

 

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №18-19, 19 мая-25 мая Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно