Нормальное литературоведение

28 января, 2005, 00:00 Распечатать

20 января запомнится мне двумя, по меньшей мере символически связанными между собой, событиями. Пер...

20 января запомнится мне двумя, по меньшей мере символически связанными между собой, событиями. Первое, понятно, произошло в стенах Верховного суда, где было юридически доказано, что существа, считающие себя пострадавшими от ими же организованных фальсификаций, являются теми, за кого мы их и так держали. Второе событие — презентация книжки «Тексты и маски» в Киево-Могилянской академии. Точнее сказать, не столько презентация (все-таки это не самый научный среди жанров), сколько сам выход нового сборника работ Григория Грабовича — «гарвардского профессора», сыгравшего, по словам Тамары Гундоровой, центральную роль в «почти тектонических изменениях в академическом украинском литературоведении» последних лет. Собственно, обращаю тут внимание на слово «почти», потому что если бы эти изменения были буквально тектоническими, то они бы целиком охватили и «физические свойства», и структуру нашего академического литературоведения, о чем пока можно только мечтать. Но мечтать уже можно — в частности, благодаря и решению Верховного суда, и — не в последнюю очередь — длительным и многогранным усилиям Григория Грабовича. Вот такая связь.

Осмелюсь утверждать, что до сих пор эпатажная с точки зрения «академического истеблишмента» оригинальность Грабовича состоит в его нормальности. Конечно, чисто теоретически это утверждение нетрудно опровергнуть: дескать, норма — не диагноз, она относительна и определяется статистикой, потому как «в кожній хаті своя й правда» и т.д. Практически же нормальный научный мир подобной риторики не принимает, поскольку четко отличает «хаты», в которых существует устойчивая традиция самоконтроля, подготовки высококачественных ученых, а также изобличения фальшивок и плагиата, от других — с не менее устойчивой традицией взяточничества, очковтирательства и фальсификаций. Короче говоря, что для велесовода Клочека — наука, то для самой науки — смерть. А смерть для науки — это совковые этика с поэтикой, против которых уже много лет ведет свою борьбу Григорий Грабович.

Тут, видимо, есть смысл кратко остановиться на понятии совковости. Если бы эта совковость, во-первых, совпадала с Советским Союзом и, во-вторых, существовала только в открытых формах, то уже и говорить было бы не о чем. Но она, во-первых, не совпадает, бесспорным доказательством чему как раз и является «проблема Грабовича» в глазах вроде бы независимого украинского литературоведения (редкие исключения, как любит повторять пан Григорий, только подтверждают правило). А во-вторых, еще неизвестно, кто и что придет на смену кучмистскому истеблишменту, потому что совковость иногда маскируется под нечто совсем, казалось бы, противоположное. Например, под патриотизм и национальную идею. В принципе, патриотизм — дело хорошее, и даже если кто-то в этом еще сомневался, то теперь, после Майдана, сомневаться перестал. Плохо другое: когда во имя патриотизма приходится называть фальшивки выдающимися памятниками нашей древности; когда вместо нюансированного эстетического анализа применяется прямолинейный утилитарный подход, способный из сложной полифонии произведения вычленить разве что сомнительного качества политическую идею; когда убогая нативистическая методология объявляется единственно правильной. Словом, плохо, когда за литературу берется, так сказать, Олег Тягнибок. То есть, прошу прощения, Петр Иванишин. Единственное, что во всем этом хорошо, — это относительно легкая возможность продемонстрировать генетическое и типологическое сходство такого литературоведения с эсэсэровской «наукой» 30—50-х годов.

Но бывает и кое-что поинтереснее, как вот, например, ИБТ. Поговаривают, что ИБТ — это аббревиатура, за которой прячется Игорь Бондарь-Терещенко. Впрочем, точно знать нельзя, ибо все исследования Игоря Бондаря-Терещенко именно ИБТу и посвящены. «Но причем здесь совок? — спросит знающий читатель. — Неужели одного присутствия на страницах «Литературной Украины» достаточно, чтоб обвинить автора в совковости? В конце концов, не место красит человека, а наоборот». Отвечаю: что касается ИБТа в контексте «Литературной Украины», то я бы пока не рисковал определять, кто из них кого красит. Важнее, что они просто нашли друг друга — и все. Насчет же совковости, то в отличие от однозначного, как выстрел энкаведиста, Иванишина ИБТ творчески развивает научные традиции позднебрежневских времен, когда слова вообще утратили какой-либо смысл и связь с реальностью. Поэтому не исключено, что ИБТ — это никакой не Игорь Бондарь-Терещенко, а литературно-критическая маска Нестора Шуфрича.

Я это к тому веду, что Тягнибок и Шуфрич (в смысле Иванишин и ИБТ) являются выразителями хоть внешне и разных, но по существу одинаково безнадежных для науки тенденций. И если какая-то из них (или, как это у нас бывает, обе сразу) возобладает в новом литературоведческом истеблишменте, то мы вскоре начнем с ностальгией вспоминать Новиченко с Наенко, как вспоминали Кравчука при Кучме. А это значит, что противопоставленный обеим криптосовковым тенденциям «дискурс Грабовича» опять максимально актуализируется. Ясное дело, несмотря на недюжинную полемическую искушенность, отмеченную, в частности, на упомянутой презентации Ростиславом Семкивым, до персональной полемики с нашими героями Грабович опуститься не может: весовая категория не та. Но в окружении бесчисленных примеров псевдонауки его работы, в том числе и собранные в «Текстах и масках», самим фактом своего существования дают понять, что такое нормальное литературоведение мирового уровня.

Секрет подобного литературоведения открыт для всех желающих. Он состоит в одновременном выполнении трех условий. Условие первое — формальное: Григорий Грабович демонстрирует, что научный текст, сохраняя строгую научность, не обязательно должен быть до смерти скучным. При этом важно не скатываться в «моветон», то есть ни в осложнение простого, ни в упрощение сложного: вкус в науке — это адекватность объекту исследования. В структурном понимании форма — это еще и способ организации материала, соединение «синтагматической» последовательности с «парадигматической» межуровневой игрой, вряд ли возможное без соответствующей логико-философской выучки. А с другой стороны, культура формы уже свидетельсвует о содержании: чтобы мысль была хорошо изложена, она как минимум должна быть в наличии.

Таким образом второе условие касается содержания — опять-таки в широком понимании слова. Грабович никогда не берется за беспроблемные вопросы. Такая похвала звучит дико для западного научного уха: само собой, а на какие еще вопросы следует давать ответы? Даже студенческая курсовая работа обязана заниматься чем-то нерешенным, это — аксиома. Но на практике аксиома эта действует не всегда, потому что одной из самых характерных черт совкового литературоведения является исписывание тонн бумаги, в результате которого удается «доказывать» заранее известные результаты и тщательно избегать вопросов щекотливых — таких, как структура и семантика шевченковского мифа, «валленродизм Франко», раздвоение и маскирование наших классиков, «загадочность» механизмов формирования национального канона, возможность/невозможность создания «нарративной» истории украинской литературы, аутентичность/поддельность «Слова о полку Игореве» и многих других вопросов, возникающих на пересечении теории, истории и литературной критики. Ими и занимается Григорий Грабович. Надо ли удивляться, что его чисто научные исследования оказываются действительно интересными и вызывают резонанс не только в литературоведческих кругах?

Наконец, условие третье — это, так сказать, экзистенциальная укорененность в том, о чем ты пишешь. В связи с «Текстами и масками» об этом хорошо сказала та же Тамара Гундорова: «В определенном смысле все вошедшие в эту книгу эссе демаскируют символическую автобиографию самого Грабовича: и франковско-мицкевичевские национальные коллизии, и львовский ностальгический топос, и демонизм как способ маскировки собственной отдельности, и «небольшая драма с теорией», и давний роман с английской литературой». Можно бы добавить, что когда и в предисловии к еще не изданному сборнику эссе Элиота Грабович пишет о «праве на критику, составляющем ценность, более высокую даже, чем канон и все то общественное согласие и коллективная мудрость, которые будто бы за ним стоят», то он, наверное, также не одного Элиота имеет ввиду. Так замыкаются жизненные сюжеты: биография сообщает профессии силу, а профессия биографии — смысл, они гармонизируются, сращиваются и создают целостность под названием «судьба». Примерно так выглядит нормальное литературоведение, и если оно придет на смену тому совковому, которое у нас до сих пор пребывало на ведущих ролях, то значит Верховный суд не зря бодрствовал в ночь на 20 января.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №18-19, 19 мая-25 мая Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно