Поддержать
В здании Еврокомиссии провели обыски — FT
В 2025 году в суды поступило больше ста тысяч процессуальных документов, связанных с обысками. В открытом доступе есть лишь судебная статистика о ходатайствах про разрешения на обыск, которые следственные судьи рассматривают в рамках предварительного контроля (ex ante). В 2024 году органы правопорядка подали 93 991 такое ходатайство, из которых отказано в 7239 случаях (7,7%). Для сравнения: в 2020 году было 97 367 ходатайств и 15 310 отказов (15,7%). Даже в 2022-м, несмотря на меньшее количество обращений и частичное санкционирование обысков прокурорами по статье 615 Уголовного процессуального кодекса Украины, доля отказов составляла 18,8%. Тенденция снижения количества отказов сохраняется — судьи удовлетворяют все больше ходатайств.
Это можно объяснять лучшей аргументацией ходатайств. Но существует и другая версия: в случаях, когда перспектива получить судебное разрешение сомнительна, следователи могут прибегать к неотложному обыску с дальнейшей легализацией его результатов.
Регулярные сообщения в медиа об обысках создают впечатление роста их количества. Но проблема не только в цифрах. Обыски стали более заметны из-за резонансности производств и высокого общественного запроса на справедливость. В публичном дискурсе сам факт обыска часто воспринимается как доказательство вины, хотя это лишь инструмент сбора доказательств.
Действительно ли обысков стало больше или же неотложность постепенно становится правилом и как сохранить баланс между эффективностью расследования и правами человека, попробуем разобраться.
Обыски: как это работает и почему
Обыск — это следственное действие для сбора доказательств в уголовном производстве под строгим судебным контролем. У него есть четко определенный предмет поиска — выявление и фиксация сведений об обстоятельствах совершения уголовного правонарушения, отыскания орудия уголовного правонарушения или имущества, которое было добыто в результате его совершения (доказательств), и т.п. Это установлено в УПК Украины.
Однако на практике обыски часто выходят далеко за рамки процессуальных потребностей и могут быть неправомерными. Иногда это политические истории — давление на оппонентов, дискредитация общественных деятелей или представителей власти, когда следственные действия превращаются в публичное шоу. Иногда обыски становятся частью незаконной деятельности органов правопорядка: запугивание бизнеса, давление на конкурентов, коррупционные наезды, «крышевание» и т.п. Тогда обыск перестает быть инструментом поиска доказательств и превращается в орудие произвола.
Если обыск санкционирует следственный судья, то следователь и прокурор обязаны обосновать его проведение. Но Конституция Украины и УПК Украины позволяют в исключительных случаях проводить неотложный обыск: когда следователь считает, что промедление приведет к потере вещей или документов, обыск проводят без предварительного постановления следственного судьи. Цель — «спасти имущество», под которым судебная практика понимает и вещественные доказательства.
Из публикаций в медиа может сложиться впечатление, что в 2025 году этой практикой не гнушаются ни Национальное антикоррупционное бюро Украины, ни Государственное бюро расследований, ни другие органы. На мой взгляд, ощущение роста злоупотреблений во время обысков может быть связано в первую очередь с более активным применением неотложных обысков и их публичным освещением. Большей частью именно они создают дополнительный резонанс, ведь проходят без предварительного судебного разрешения и подлежат дальнейшей проверке в рамках судебного контроля ex post.
Чтобы утверждать о произволе, нужно понимать, какое количество неотложных обысков в результате суд не легализовал, а полученные во время них доказательства признал недопустимыми. Из-за отсутствия статистических данных общество не видит полной картины, а это создает простор для предположений и обобщений. В частности, в публичном доступе нет данных о количестве неотложных обысков отдельно по каждому органу досудебного расследования (ГБР, НАБУ, Нацполиции, СБУ, БЭБ). Негативное восприятие усиливается также из-за иногда агрессивного поведения отдельных представителей органов правопорядка во время обысков (унижение, попытки подбросить доказательства, разведывание и слив информации о человеке и т.п.). По информации ZN.UA, НАБУ только недавно начало вести статистику неотложных обысков, и на сегодняшний день это 2% от общего количества; в других органах такой статистики нет.
Значительный резонанс получили обыски ГБР в помещении Высшей квалификационной комиссии судей Украины и по месту проживания на тот момент заместителя председателя комиссии в 2025 году. Формально — в рамках уголовных производств, однако вне процессуальной рамки проступили более глубокие институционные проблемы: ВККС заявила, что расценивает эти действия как давление. События совпали по времени с активизацией квалификационной оценки судей ликвидированного Окружного админсуда и Печерского районного суда — тех самых судей, которые одновременно рассматривали ходатайства ГБР об обысках и доступе к документам. Грань между правоприменением и давлением оказалась опасно тонкой.
Недавно громкий скандал развернулся вокруг сети магазинов «Ябко», куда наведались с обысками представители Бюро экономической безопасности. Во время этих действий могли изъять контрабандную технику на сумму больше 100 млн долл. Представители компании говорят о «признаках заказной кампании», зато в БЭБ утверждают, что детективы провели масштабную операцию по детенизации рынка электроники и техники.
Это только отдельные кейсы, получившие огласку в СМИ. Но медийная видимость не позволяет понять масштаб использования этого инструмента и возможность объективно оценить его эффективность или же злоупотребление им. В конце концов, медиа часто подают неотложные обыски как потенциальное злоупотребление. Однако сам по себе факт проведения обыска без предварительного постановления не означает автоматического нарушения. Основным является то, был ли соблюден механизм дальнейшей легализации обыска и должным ли образом осуществлялся судебный контроль над применением этого инструмента.
Судебный контроль — самое слабое звено?
Самое слабое место всей истории с неотложными обысками — судебный контроль. Он проходит постфактум: безотлагательно, но не позже чем в течение 24 часов после обыска следователь обязан сообщить судье, а тот проверяет законность. На момент проверки обыск уже состоялся. Если суд признает действия незаконными, доказательства могут быть признаны недопустимыми. Но вред уже нанесен: бизнес остановился, репутация испорчена — вернуть все назад невозможно. К тому же случаи признания доказательств недопустимыми единичные — легализация обыска для стороны обвинения обычно успешна.
Слабость судебного контроля имеет принципиальные причины. Критерии для разрешения на обыск (достаточные основания, вероятность нахождения доказательств) относятся к оценочным понятиям. Эти критерии невозможно выписать в законе, учитывая значительное многообразие случаев в реальной жизни, где необходимо безотлагательно провести обыск. Такие категории следовало объяснять в рамках судебной практики. К сожалению, она неоднородна.
В результате судьи формально подходят к оценке мотивированности оснований для неотложного обыска, а ходатайства удовлетворяют без глубокого анализа. Адвокаты обвиняют суд в подыгрывании стороне обвинения и непрофессионализме, ведь судебный контроль носит пристрастный характер. Причины — не только возможное внешнее или внутреннее давление, но и системная перегруженность судей. Сами судьи отмечают: самая большая угроза беспристрастности — нехватка времени на изучение материалов досудебного расследования. Чрезмерная нагрузка заставляет опираться на личные симпатии и сработанность с участниками процесса по предыдущему опыту производств.
ВАС ЗАИНТЕРЕСУЕТ
Если сложить хроническую нехватку времени с большой нагрузкой, получаем ситуацию, когда ходатайство об обысках удовлетворяют почти автоматически — не из-за убеждения в их обоснованности, а из-за рутины и взаимного доверия. Прокурор ежедневно приносит материалы, которые обычно не содержат очевидных процессуальных ошибок, и судья редко имеет возможность критически погрузиться в каждый кейс.
Это хорошо объясняет теория «судебных рабочих групп» (courtroom workgroup), разработанная американскими социологами права в 1960–1970-х годах. В уголовном процессе формируются стабильные рабочие группы: следователь, прокурор и тот самый следственный судья, которые взаимодействуют ежедневно. Они знают друг друга, они сработались. Адвокат в этой модели — сменная фигура без постоянного институционного присутствия. Недостаток независимости, пристрастность, учитывая перегруженность в сочетании с этим, способствуют формированию обвинительного уклона.
В условиях военного положения количество отказов в удовлетворении ходатайств об обыске уменьшается, а неотложные обыски суд легче подтверждает. Вместе с тем судебная система находится в сложном состоянии: нехватка кадров, неравномерная нагрузка, изменение подсудности из-за войны, постоянный перенос заседаний из-за тревоги. В такой ситуации формальный подход к судебному контролю становится системным риском.
Существует ли действенное решение
Вряд ли мы сможем преодолеть социологические законы — рабочие группы будут возникать всегда, пока существует ежедневное взаимодействие участников уголовного производства. Человеческий фактор, когнитивные предубеждения, желание упростить работу — неотъемлемая часть профессиональной деятельности. Впрочем, это влияние можно минимизировать.
В первую очередь через изменения в законодательство, в частности, предусмотрев участие лица, у которого проводился обыск, во время его легализации ex post. На необходимость этого указал Европейский суд по правам человека в деле «Корниец и другие против Украины» (2025). Суд констатировал неэффективное расследование жалоб, необоснованное вмешательство в частную жизнь и отсутствие реальных средств защиты. ЕСПЧ подчеркнул: неотложный обыск — исключение, а не правило, и он должен отвечать критериям «согласно закону», «необходимости в демократическом обществе» и «пропорциональности». Соблюдение этих стандартов улучшит процессуальную сторону таких дел, но не устранит проблемы давления полностью — ее корень не только в процедуре, но и в мотивах и системе.
Другой путь — сузить основания для неотложного обыска. Такая попытка уже была: законом № 4555-ІХ от 23 июля 2025 года сузили основания, исключив некоторые экономические и служебные преступления, в частности коррупционные. Однако из-за риска для производств Национального антикоррупционного бюро и Специализированной антикоррупционной прокуратуры уже через неделю законом № 4560-ІХ части 3 статьи 233 УПКУ вернули предыдущую редакцию. Вместе с тем в парламенте появляются новые инициативы с подобными предложениями.
Не менее важно изменить общественное отношение к презумпции невиновности. Обыск в квартире или офисе не означает автоматически «виновен». Это касается и уведомления о подозрении, и регистрации сведений в Едином реестре досудебных расследований. Однако в публичном пространстве обыск часто воспринимают как моральную сатисфакцию, если речь идет о «коррупционерах», и как «зраду», когда следственные действия проводят в отношении журналистов или военных. Такая логика эмоций не имеет ничего общего с уголовным процессом. Обыск — лишь инструмент, а сбалансировать его применение должен суд.
Нужно также решать проблему перегруженности судов и усилить судебный контроль. Следственные судьи должны тщательнее оценивать материалы досудебного расследования, особенно в случае неотложного обыска.
Наконец необходимо наработать более четкие критерии неотложности в судебной практике и привлекать Верховный суд к формированию подхода в отношении самых серьезных вмешательств в права человека, в частности в право на приватность.
ВАС ЗАИНТЕРЕСУЕТ
Такие шаги могут изменить ситуацию: следователи будут меньше хотеть обращаться к следственному судье с ходатайством о разрешении на обыск без реального намерения найти доказательства, а неотложные доказательства станут скорее исключением из правил, а не общей практикой.
Обыск сам по себе не является ни добром, ни злом. Это инструмент. Но в системе со слабым судебным контролем и размытыми критериями неотложности любой инструмент рискует превратиться в средство давления. Поэтому вопрос не в количестве обысков, а в том, способна ли система гарантировать, что исключение не станет правилом, а доказывание не подменит собой правосудие.
Следить в Телеграмме
Войти с помощью Facebook
Войти с помощью Twitter
Войти с помощью Google