Все люди — враги

5 июня, 2015, 00:00 Распечатать

Объяснимое отсутствие российских театральных гастролеров (плохих, хороших) у нас теперь частично компенсируется репертуаром современного британского театра (в основном, хорошим) — на киноэкранах центральных городов. Природа пустоты не терпит. Британский совет в Украине старается.

Объяснимое отсутствие российских театральных гастролеров (плохих, хороших) у нас теперь частично компенсируется репертуаром современного британского театра (в основном, хорошим) — на киноэкранах центральных городов. Природа пустоты не терпит. Британский совет в Украине старается. 

Очередная премьерная киноверсия нашумевшего британского спектакля — "Вид с моста": пьеса Артура Миллера, театр "Янг-Вик", в главной роли Марк Стронг. (Эта постановка 2014-го получила три премии Лоуренса Оливье — за лучший спектакль, режиссуру (Иво ван Хове) и, естественно, за лучшую мужскую роль).

Артур Миллер (100-летие со дня рождения которого будем отмечать этой осенью) — американский классик; муж Мэрилин Монро; рассудительный очкарик-интеллектуал (по его же словам, избегающий погружения в бездны иррационального), отъявленный левак (в свое время был сторонником "советской демократии"), и, естественно, один из трех китов американской драматургии ХХ века. (Наряду с Теннесси Уильямсом и Юджином О'Нилом). 

В старых статьях о Миллере можно нарыть сентенции типа "сиюминутная значимость его пьесы перевешивала ее художественное несовершенство. Пьеса так и осталась несомненным литературным памятником определенной эпохи, но вряд ли живым источником вдохновения сегодняшних театральных режиссеров". 

Наглая ложь. Но ведь именно так и писали об одной из лучших его пьес — "Вид с моста" (1955). Акцентировав внимание, в основном, на социальной подоплеке, на законах среды, порождающих человеческие драмы. 

Между тем, сама пьеса, вопреки карканью историков была и остается источником вдохновения. И для прежних великих — Питера Брука, Лукино Висконти, Сидни Люмета. И ныне "Вид с моста" излучает энергию актуальности. Несмотря на конкретную эпоху, на заданные автором рамки времени и места действия. 

Эта пьеса рождалась долгие десять лет. С 1945-го по 1955-й. Замысел, возникший у Миллера, когда он рассматривал Манхеттен с Бруклинского моста, менялся, трансформировался. За десять-то лет! Между прочим, фантастический (по нынешним меркам) период для создания одного драматургического текста. Тут у нас (сейчас) за три месяца галопом нашлепают "под ключ" (какой-нибудь грант) и две, и даже двадцать две "новые драмы" о маргиналах, а в перерывах еще и сценарий для мыльной оперы оплодотворят. А тогда — десять лет (!) — драматург-интеллектуал, подпитываясь живым материалом для своего текста, исследует порты, доки, трюмы, судьбы и нравы. Он собрал гору материала. И эта гора впоследствии рождает не мышь, а во всех смыслах совершенную драму: объемную, пропорциональную, социальную, психологическую. 

В 1962-м выходит знаменитый фильм по мотивам пьесы. И миллионы зрителей открывают дверь в дом Эдди Карбоуна, портового грузчика из Бруклина. Этот герой не очень счастлив с Беатрис (его жена) и сильно вожделеет Кэтрин (его 17-летняя племянница-приемыш). Он глаз не сводит с нее много лет — и когда она моется в ванной, и когда примеряет на нежные ножки первые туфли на высоких каблучках, и когда устраивается на первую ответственную работу стенографистки... 

И вот тут, когда она как раз и устраивается на эту работу, в его дом, в его дверь вваливаются Марко и Родольфо. Темпераментные гости-нелегалы из солнечной Италии. 

Парни прибыли на временную побывку: подзаработать, спасти от голода и болезней свои нищие итальянские семьи. Лирический блондин-нелегал Родольфо с первого взгляда влюбляется в Кэтрин, та отвечает взаимностью. 

В этот миг жизнь и разум настырного опекуна идут под откос. Погружаются, как старый корабль под Бруклинским мостом, на темное-темное дно бремени страстей человеческих... 

В лондонском театре "Янг Вик" (где прописан "Вид с моста") мне уже давно хотелось бы пожить-поработать хотя бы в статусе какого-нибудь вахтера или сторожа. Подобное желание возникло сразу после путешествия с этим театром в "Трамвае "Желание" (очень сильной постановки с Джиллиан Андерсон в роли Бланш Дюбуа).

Зал-трансформер "Янг Вик" напоминает миниатюрную копию древнегреческого амфитеатра. Зрители — вокруг сцены. Внутреннее пространство в этот раз полностью отдано героям Миллера: Эдди, Кэтрин, Беатрис, Родольфо, Марко. Один из героев Миллера, адвокат Альфьери, выступает в спектакле (и в пьесе) неким уполномоченным представителем условного античного хора. Поскольку этот человек — комментатор событий, предвестник печалей, и, само собой, страстный и беспристрастный наблюдатель. 

Законник Альфьери, как воплощение Рока, закручивает чертову шарманку истории о нелегалах и темных страстях. И большая черная коробка-крышка медленно отрывается от кромки сцены... Обнажая белое пространство небольшой площадки. Там, внутри, работяги моются в душе. Над их головами действительно струится вода (водосток под ногами). 

Так начинается, собственно говоря, и античная, и американская трагедия. 

Хотя бельгийский режиссер Иво ван Хове обставляет эту трагедию без лобовых иллюстративных национальных аспектов. Он раскрывает перед зрителями "Янг Вик" трагедию универсальную. Можно даже уточнить: межнациональную. Несмотря на накал итальянских страстей на фоне Бруклинского моста. 

Эталон стиля, разума и творческой умеренности — сценография (Ян Версвейвелд). Художник использует двойную контаминацию: минимализм и технологическая дороговизна, образность и художественный лаконизм. Дом Эдди Карбоуна воспринимается как боксерский ринг, устланный белым покрывалом, обставленный скамейками для бойцов и болельщиков. Тыльная сторона сцены — глухая стена с дверью (во тьму, никуда).

Только в финале этой антично-американской трагедии художник ошарашит феноменальным трюком. Будто бы сканированным из кровавых фильмов ужасов или сверхсовременных европейских натуралистичных опер. В сцене поножовщины, когда Эдди и Марко вовлекают в кровавый хор героев сюжета, с колосников на них снова прольется душ… На этот раз — кровавый, ярко-алый. 

Потоки крови заливают белый ринг. Омывают барахтающиеся тела. Превращают всех и каждого в кровавое месиво. 

Зрители цепенеют. Режиссер, похоже, потирает руки. Трюк удался. Катарсис состоялся. Черная коробка как крышка гроба, как крыша саркофага — тут-таки и накроет всех, кто уже под мостом, на дне. 

В течение двухчасового спектакля герои фланируют по сцене босиком. Босиком по аду. В пьесе Миллера 17-летняя Кэтрин, примеряя новые туфли говорит своему сладострастному опекуну: "Почему мне нельзя надеть их хотя бы дома?" Эдди отвечает: "Сними-ка, будь добра, ты хороша и так — без этих туфель…". 

Эдди — непроизвольно — просто-таки разувает и остальных персонажей, оказавшихся в его доме. А те готовы ходить перед ним на цыпочках, тихо-тихо, будто они в индийском храме. 

Для некоторых гостей такие босоногие прогулки — танцы на стекле. Тревога, напряжение, саспенс — все это в спектакле Иво ван Хове нарастает с каждым новым тактом тревожной отстраненной музыки, с каждым новым поворотом сюжета Миллера. 

Его герои, оказавшиеся в стильном дизайне условного боксерского ринга, предчувствуют дыхание Рока. Тем более что его представитель, в лице адвоката, все время рядом — и тоже босиком. 

Он прогуливается вокруг ринга, внутри него. И самое удивительное: события более чем полувековой давности, связанные с нелегалами, доносами, арестами, не отдают архаикой. Новые и новые волны нелегалов (в изменившихся декорациях), оставляют не менее острые сюжеты уже для новых трагедий. 

Но даже эти мотивы, скорее, — фон спектакля. Зерно постановки Иво ван Хове, естественно, — Эдди, сыгранный Марком Стронгом. Талантливым, харизматичным британским актером, запомнившимся по фильму "Игра в иммитацию", картинам Гая Риччи. 

Здесь одно из сумасшедших попаданий и совпадений: актер и образ. Сама сценическая скульптура образа Эдди — основа, цемент постановки. Когда адвокат Альфьери говорит о его глазах — "темных, как тоннели", это не образное сравнение, так и есть на самом деле. Эдди (Стронг) сверлит всех демоническим взглядом, вгрызается зрачками в каждого, пронзает лучом, вырвавшимся из гиперболоида инженера Гарина.

Вокруг Эдди, в основном вокруг него, режиссер сооружает тематический форпост этого "Моста". Иво ван Хове предлагает Марку Стронгу интереснейшую игру — не в Гумберта-Гумберта, не в сладострастного маньяка, ноздри которого распирает запах тела молодого. Здесь более опасная игра, более сложная история. 

Марк Стронг привносит в спектакль тему одержимости. Не то, чтобы одержимости зрелого человека каким-то юным созданием, а скорее всего — одержимости собственным демоном… Обитающим внутри героя. Пытающимся вырваться наружу. Норовящим затмить его разум. 

Одержимость выявляет патологию. Патология прячется за демагогию. Демагогия подводит к злодейству… 

Такова условная цепочка, окольцовывающая судьбу, характер, темперамент Эдди Карбоне, сыгранного Стронгом. 

В объекте его страсти, в Кэтрин, какой играет ее Биби Фокс, внешне нет какой-либо сверхсексуальности. Милая, заурядная. Совсем не Лолита. Но, очевидно, в случае с Эдди дело-то как раз не в Лолите, а в нем самом — в его демоне. Разрушающем героя изнутри, превращающем каждого человека на его пути — во врага. 

Эдди проводит боксерский раунд — с самим собой. Его друг и его соперник — тот самый темный человек, который внутри. Долгий период между ними была "ничья". Но вот внешний фактор (Родольфо) нарушает баланс. Демон жаждет реванша… 

Особенности такой трактовки, возможно, не на поверхности, а мерцают едва намеченным пунктиром. Но именно по этой причине спектакль и являет довольно плотную консистенцию психологизма. 

Не социальная драма, не социальная трагедия, а, скорее, экзистенциальная психодрама. 

Черная коробка, оторвавшаяся от белой земли (черный верх, белый низ) еще в начале кажется ящиком Пандоры. А его, как известно, лучше не открывать, ведь и там — демоны, враги. 

С формалистической колокольни, этот британский спектакль внешне незамысловат: сдержан в мизансценах, умерен в режиссерских приемах. В то же время постановку Иво ван Хове нельзя назвать старомодной. Правда чувств — она и есть правда: вне мод, вне постдраматизма. 

Рассудительность и филигранность режиссерской работы на полях выдающейся пьесы в том и состоит, что постановщик не выступает здесь ни редактором, ни корректором. Он, режиссер, только чтец… Которому мы не вправе отказывать в некотором своеобразии расставляемых им акцентов и ударений. А именно они и способствуют обновлению энергетики старого текста. Диалоги Миллера, написанные давным-давно, при таком вот рассудительном режиссерском чтении звучат живо, остро, без высокопарности и архаичности. 

Драма Миллера, интонация чтеца-режиссера, мастерство актеров, образы сценографа поворачивают зрителей, оказавшихся на "Мосту", не к ретроспекции, а к действительности. А она — и вне сцены-ринга и, естественно, внутри нее. Именно в этом театре. "Янг Вик". В котором мне и хотелось бы поработать сторожем...

 
Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Последний Первый Популярные Всего комментариев: 1
Выпуск №30, 18 августа-23 августа Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно