АРХИТЕКТУРНАЯ СЕМИОТИКА ЦИВИЛИЗАЦИЙ

19 мая, 2000, 00:00 Распечатать Выпуск №20, 19 мая-26 мая

Смена тысячелетий побуждает не только прогнозировать будущее, но и обратиться к поискам генерализующих тенденций прошлого в масштабах смен исторических эпох...

Смена тысячелетий побуждает не только прогнозировать будущее, но и обратиться к поискам генерализующих тенденций прошлого в масштабах смен исторических эпох. И тогда, восходя к первичным истокам мировой культуры, можно остановиться на одном из приоритетных векторов, на которые проектировалось мировоззрение человечества, — архитектуре, веками создававшей футляр существования человека в пространстве.

Исторически зафиксированные в творениях зодчества находки человечества образно представляют собой нечто вроде коллекции раковин, которые были приспособлены к реальному существованию, а потом остались материальными свидетелями мироощущения целых поколений. При этом архитектурный аспект творческой реализации человечества, в отличие от литературных источников исторического контекста, дает возможность единым взглядом охватить не только этапы создания определенных культурных наслоений, но и их взаимодействие, создавая уникальные возможности для сравнения духовных срезов существования цивилизаций. Кроме этого, зодчество своей демонстрационной откровенностью придает нашему восприятию исторических потоков такую захватывающую вещественную достоверность и статистическую обоснованность, которую вряд ли может дать литература, особенно древняя. Незаурядные литературные произведения того времени могли возникнуть на фоне только развитой письменности, однако уязвимым местом летописей была и будет их неповторимость. Таким образом, по нескольким сохранившимся образцам невозможно восстановить конкретную подборку виртуальной «библиотеки» тех времен, а тем более представить количество созданных летописей, хотя некоторые ориентиры и существуют. Вместе с тем благодаря только топографической карте проведенных раскопок фундаментов, учитывая возможность реконструкции по археологическим данным как ансамблей, так и отдельных сооружений, можно получить достаточно конкретное представление о том или ином архитектурном образе древности вплоть до типовой застройки.

Отталкиваясь от определенных преимуществ, которые дает архитектурный срез исторических эпох, можно почувствовать некоторые особенности пути, пройденного человечеством.

Первичные цивилизации, стоящие у истоков мировой культуры, прежде всего шумерская и египетская, формировались в условиях огромного напряжения, связанного с утверждением возможности самого существования. Таким образом, с одной стороны, жестокая организация общества, единственная в тех условиях, способная обеспечить безукоризненное функционирование ирригационных сооружений, а с другой — мифологическое осмысливание человеческого бытия фактически создало стилистическую маркировку архитектурных комплексов ранних пластов цивилизации, устремив их к идее самоутверждения, которой были проникнуты прежде всего официальные сооружения государственного значения. Именно в этом контексте можно воспринимать прославленные египетские ансамбли, которые карнакскими колоннами, огромными статуями Рамзеса Второго Абу-Симбела или зашифрованными формулами пирамид прокладывают путь в вечность.

Однако откровенная декларация гигантизма в странах восточной деспотии — Месопотамии, Египте, Персии — не затронула древнегреческую демократическую традицию. Избрав дерево прообразом колонны, греки заложили в портик как бы координатный модуль пространства, соотносящийся с человеческим ростом и, главное, мироощущением. Римляне, ассимилировав греческие традиции, даже используя, кроме мрамора, кирпич и, главное, бетон, дававший им возможность создавать поражающие и теперь грандиозные сооружения, такие, как, например, Колизей, все же некоторое время старались аркадным ярусным членением, колоннадным декором и статуями визуально снимать эффект чрезвычайного величия, ориентируясь на классические античные пропорции. И только уже в более поздние имперские времена, когда, с одной стороны, возникла необходимость символического отображения колоссальной концентрации власти императора и масштабов государства, а с другой — мембранная прозрачность границ открывала пути приобщения к архитектурной партитуре городов восточных компонент, и прежде всего вывезенных из Египта обелисков, этих талисманов власти, устаревшее представление о гармонии не в состоянии было противодействовать отчуждению человека от экстерьерных параметров его существования.

Вобрав в себя постоянное противостояние гуманизма и власти, архитектурная летопись человечества заостряет наше восприятие определенных эпох на уровне поражающей символики. Вслед за классическим периодом наследие восточных культур при наметившемся упадке демократии и переходе к олигархическому правлению сказалось-таки и в античной архитектурной семиотике в переориентации на гигантские сооружения позднего эллинизма — Галикарнасском мавзолее, храме Артемиды Эфесской и Фаросском маяке. Интересно, что это предчувствие создания величественных империй было странслировано не только на произведения зодчества, но и на комплементарные скульптурные шедевры — будь то Колосс Родосский или фриз Пергамского алтаря, где битва богов с гигантами полной мерой символизирует не только беспредельные возможности творческого вдохновения, но и прежде всего вечную борьбу человечности с деспотией. Однако этот мотив будет сопровождать развитие цивилизации в течение всех последующих веков. Только в тридцатые годы уходящего столетия удлиненное величие колонн сталинского классицизма сказалось и на подчиненном тираничным уставам Киеве трагическими метками дома Кабмина, теперешних дворцов администрации Президента на Банковой улице и Министерства иностранных дел на Михайловской горе, подтвердив свою причастность к общим тенденциям европейского развития. Ибо и в цивилизованной Европе новорожденный фашизм заявил о себе трансформированным классицизмом, где даже в такой изысканной в архитектурном отношении стране, как Италия, так называемый стиль Муссолини по гипертрофичности классического портика мало чем отличается от сталинского, разве что большим лаконизмом дорического ордера по сравнению с пристрастием восточного деспота к коринфским акантам и волютам. Таким образом, гуляя по Риму, Генуе, Вероне, Берлину или Москве и натыкаясь на целые кварталы официозных сооружений, можно сразу же поставить диагноз причастности к авторитарному режиму. Кстати, если на первых стадиях становления тоталитарных государств было характерно обращение к классическим образцам человечности, помогавшее камуфлировать тиранию, то после войны, когда Сталин почувствовал себя более уверенно в мантии победителя уже мирового уровня, он просто обратился к иным образцам — Фаросскому маяку, одному из чудес света, чтобы семью огромными высотными зданиями Москвы приобщиться к созданию архитектурных чудес ХХ столетия.

Таким образом, несколько произвольная в своем перечислении факторов и фактов деконструкция тандема «архитектура—власть» дает неравновеликие осколки, рассматривая которые можно наткнуться на весьма различные аспекты проблемы. Прежде всего волюнтаризм, и по сей день напоминающий о себе огромными акульими челюстями Нового Арбата в Москве, а в Риме — знаменитым проспектом Фори Империали, прорубленным по приказу Муссолини через остатки римских форумов от его резиденции к Колизею. Как здесь не вспомнить, что именно по этим местам огромным пожаром прошелся Нерон, чтобы потом самоутвердиться гигантской — выше 100 м — статуей и Золотым дворцом с его километровым портиком. Что уже говорить о насилии военных и революционных времен, за которое платили не только кровью человеческих жертв, но и уничтоженной материальной памятью поколений. Некрофильные отклонения экстремальных времен имеют бесконечное перечисление доказательств. Достаточно напомнить, что весьма локальная по времени и размаху Парижская Коммуна стоила городу двух выдающихся сооружений — Ратуши (знаменитого Отеля-де-Виль), которая, правда, со временем была восстановлена, чего не скажешь о бывшем дворце Наполеона Тюильри. За право развязать фашистский террор было заплачено сожжением рейхстага. А уничтоженное дотла в последнюю войну Старе Място (и не только) Варшавы, царские дворцы пригородов Петербурга, выгоревший киевский Крещатик, поврежденные исторические кварталы Дрездена и Дюссельдорфа, разрушенные и невосстановленные два оперных театра Виченцы, где, к счастью, все-таки остался неповрежденным первый в мире крытый театр Олимпико — последняя работа великого Палладио. А сколько храмов наша революция, не успев разрушить, приспособила под склады или, в лучшем случае, под музеи, порой абсурдного по отношению к ним содержания, как это произошло с петербургским Казанским собором или львовским Доминиканским костелом, по произволу чиновников ставшими оплотом атеизма. Понимая, что архитектура является своеобразной летописью эпохи, власти стремились переписывать, а порой и фальсифицировать эти летописи, используя шедевры зодчества как своеобразные палимпсесты. Чего только стоят качания маятника истории в Москве от золотых куполов Храма Христа Спасителя через эфемерные планы гигантской спирали Дома Союзов и «Золотую лужу» известного во времена Хрущева бассейна до восстановления храма сейчас, однако с титановыми куполами и церетелиевскими поделками.

Однако не всегда вмешательство сильных мира сего в старинные архитектурные ансамбли было пропитано негативной энергией, и было бы необъективно ограничивать разрушительной компонентой взаимодействие зодчества и власти. Поскольку архитектура значительно больше, чем какой-либо другой вид искусства, зависит от материальной поддержки власть имущих, реализация общественного строительства и обеспечение хозяйственных нужд растущих урбанистических конгломератов создавали объективные условия для перестройки городов на государственном уровне. Таким образом, постепенно архитектура получала такую комплементарную компоненту, как «градостроительство». Фактически по всей Европе прокатились волны прокладывания магистралей, отвечающих активизации процессов урбанизации, смягченные иногда параллельным закладыванием парков и аллей — как, например, Плантов в Кракове — на месте снесенных старинных крепостных стен или бульварных колец в Вене и Москве. Топонимия улиц — Малая Подвальная, Ярославов Вал (в прошлом — Большая Подвальная), Прорезная — сохранила и в Киеве активные процессы создания новых улиц. А как не вспомнить реконструкцию Парижа времен Наполеона Первого и особенно Третьего, который, поддержав инициативу барона Османа по прокладыванию знаменитых бульваров, фактически трансформировал средневековое кружево улиц в современную транспортную систему.

Архитектура как способ ассоциативных претензий также эксплуатировалась властью. Так, с первого римского императора Августа началась традиция мраморных форумов по образцу Акрополя, а величие империи Карла Великого насаждалось не только оружием, но и восьмериком Аахенского собора, заимствованного у равеннского Сан-Витале. Весьма заметный брюссельский параллелизм с Парижем — и собственные довольно жалкие Елисейские поля, и своя триумфальная арка и Вандомская колонна, и свой Дворец Правосудия, который претенциозно замыслили как самый большой в мире, — был некоторым образом актом самоутверждения. Тезис «Москва — Третий Рим» был поддержан приглашениями итальянских архитекторов для строительства Московского Кремля, а курс России на Европу декларирован не только отрезанными бородами, навязанными париками и европейскими костюмами, но и голландскими окнами Монплезира, версальскими фонтанами Петергофа, родственными террасам и павильонам Сан-Суси дворцами и парками. Точно так же и в Киеве вызов Константинополю прозвучал еще во времена Ярослава не только в отказе навязанному Византией митрополиту, но и в топографии города, который Золотыми воротами и Софией утверждал свое право обособления. Закономерно, что потом Андрей Боголюбский в своих претензиях на киевский престол за 5 лет до погромного похода на Киев построил в своей вотчине, Владимире, собственные Золотые ворота. Сдублированный в Мюнхене флорентийский Палаццо Питти, растиражированный во дворцах Петербурга, Генуи, Турина, Мюнхена благодаря амбициям их владельцев знаменитый версальский зеркальный зал, Триумфальные колонны и арки по образцу римских в Париже, Штутгарте, Варшаве, Санкт-Петербурге, Москве, Милане, Берлине, Лондоне и других городах Европы — это только в некотором роде случайный перечень пущенных в оборот архитектурных монет, курс которых не всегда был обесценен самим фактором повторения. Благодаря подключению архитектурных клонов к живым организмам городов откровенные заимствования и даже цитаты очень быстро трансформировались в собственную интерпретацию стиля, как это произошло во время повальной эпидемии классицизма по образцам палладиевских шедевров или при распространении французской готики в Европе.

При этом огромное преимущество зодчества в том, что оно может не только на века фиксировать признаки определенного стиля, но и в том, что оно иногда способно наилучшим образом выразить его специфические особенности. Античность, готика, классицизм и модерн нашли едва ли не наилучшее воплощение именно в архитектурных образах, которые стали символом городов, стран, а иногда и целых эпох. Понимая невозможность полного перечисления, можно попробовать взять только несколько аккордов из архитектурной партитуры Цивилизации, начав с пирамид, универсальностью своей формы открывших списки шедевров зодчества, и, конечно, греческих храмов, которые благодаря своей исключительной гармонии пропорций оказались одной из наиболее устойчивых архитектурных форм, заимствованных потом не только римлянами, но своими портиками поддержавшими целое новое направление — Ренессанс, пережившее после капризного барокко еще одну волну возрождения — теперь уже в классицизме, который щедро раздавал свои автографы и в более поздние времена эклектики. Наконец, готика и модерн именно архитектурной компонентой оставили наиболее заметный след в истории. А стеклянные небоскребы Чикаго или Нью-Йорка, Токио или Франкфурта-на-Майне являются едва ли не символическим обозначением современной цивилизации. Порой чувствуя себя раздавленным, человек стремится компенсировать отчуждение от своего подобия в современной архитектурной застройке, создавая иллюзию первичной значимости личности за счет малых архитектурных форм, сохраняя надежду на противодействие натиску массовой культуры.

Материальный дискурс времен, олицетворенный архитектурой, продолжается.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №35, 22 сентября-28 сентября Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно