Сестра наша — Гамлет

27 ноября, 2017, 16:52 Распечатать

Маска Гамлета — растерянное выражение кукольного лица.

В центре Львова, в Театре "И люди, и куклы" (на улице Александра Фредро, 6), в крохотном зале всего на 40 мест дают премьеру известной трагедии "Гамлет" В.Шекспира. Режиссер — Алексей Кравчук, художники — Александр Сергиенко и Оксана Россол, в роли принца датского — актриса Надежда Крат.

Львовяне знают этот маленький, уютный театрик, он размещается в одном из старинных жилых домов (построенных, конечно, еще в далекие времена). Открываешь массивную дверь подъезда — и сразу шасть в крохотное сказочное пространство! Здесь разное бывало. Был даже пожар. Но, как известно, настоящие куклы — не горят, они постоянно фениксуют. 

Несмотря не на что, здесь насыщенный репертуар, особенно для малышни: зайчики-побегайчики, шаловливые лягушата, другие вкусностями. 

И нынешний "Гамлет" — с тремя часами подробного сценического действия (с подлинными шекспировскими страстями, с людьми-куклами в главных ролях) — бесспорно, новый шаг в развитии этого сценического центра, маленького приюта для лицедеев и игрушек. 

Режиссер Алексей Кравчук, ученик Владимира Кучинского, сам, словно Гамлет, странствовал по разных дорогам (от Луганска до Киева, потом — вновь во Львов), не пугается тесного пространства, не останавливается перед возможным минимализмом "отдачи публики", т.е. только сорока зрителями.

Собственно, он ставит спектакль еще и о 41-м зрителе. Одновременно и участника событий. Каким и является этот Гамлет, мужчина-женщина, кукла-актриса, брат-сестра, "весьмирШекспир". 

Андрогенный Гамлет, вне сомнений, то и дело вскрывает четвертую стену миниатюрного зала, обживается среди сорока притихших зрителей, чувствует себя чаще всего своим среди своих. 

Потому что, собственно, он-она (Гамлет) и является — 41-м, одним из нас. Тех, которые вновь и вновь перечитывают следом за режиссером с давних времен известный текст. 

Люди и куклы во львовском "Гамлете" объединены художественной "технологией" достаточно крепкого, детализированного и, в хорошем смысле, традиционного спектакля, без радикальных выкрутасов. Человек то и дело выныривает из кукольной оболочки, кукла то и дело подменяет человека. 

Сама кукла — как средство сценической выразительности — всегда замечательная находка для режиссера, который может подать такую куклу по-разному, в ее различных извечных форматах. 

Львовский "Гамлет", в соответствии с режиссерским замыслом и моими ощущениями, и предусматривает рефлексивный путь человека и его кукольного альтер-эго — путь самопознания, самосогласия, самоутверждения, самоанализа. 

Классическое "Быть или не быть?" — в этой интерпретации — заостренно воспринимается именно как попытка живого существа понять хотя бы самого себя: кем я являюсь в сумасшедшем мире, заселенном уродами-карикатурами-оборотнями, — маска-марионетка или человек; мужчина или женщина; брат или сват? 

Так удивительно получилось, что перед спектаклем попалась на глаза книга Станислава Виспянского "Студії над "Гамлетом". Режиссер, драматург, сценограф в свое время погружался в мир трагедии, осознавая именно эту шекспировскую цепочку — самопонимание-самопознание. А еще — самоутверждение (на основе шекспировского мира-мифа) вечной антитезы: Гамлет — день и ночь, человек и марионетка, мужчина и женщина. 

То, что Кравчук выбрал на главную роль именно женщину, актрису Надежду Крат (известную мастерицу на роли побегайчиков), заметно смещает во львовской версии отдельные акценты. Но не в сторону Сары Бернар или Аллы Демидовой, великих актрис, также когда-то эпохально игравших принца. 

Это движение — в сторону шекспировской "Двенадцатой ночи", где Виола и Себастьян — теряются-находятся, где комедия рождественского маскарада еще чуть-чуть — и может превратиться в трагедию. 

Надежда Крат чувствует и воссоздает своего Гамлета не то чтобы мужчиной или женщиной, ее Гамлет — это прежде всего сестра наша. 

Как писал когда-то Б.Пастернак, — "Сестра моя — жизнь". 

Сестра обреченная и гордая, жалобщица и бунтовщица. 

Ее миссия в этом спектакле — внешне резонерская, а внутренне — страдающая. Ее диалог с удивительной куклой — конфликт общий и
локальный. 

Постоянно попадая в естество маленького зала, актриса "без возраста" не экономит ни сил, ни голосовых связок. Взбудоражено и отчаянно она протестует против сумасшедшего карикатурного мира, в который и она, сестра наша, тоже попала, вернувшись якобы в Эльсинор. 

А это давно не Эльсинор. Это безумный кукольный дом. 

И символическая дверь на сценической ладошке и символизируют этот его (ее) химерический путь: от реальности — к ирреальности, от человеческого естества — к кукольному подобию. 

Вот так приоткроешь дверное отверстие — и сразу с корабля на бал. 

Кукольный бал-маскарад А.Кравчук обустраивает остроумно, мастерски, трепетно ощущая куклу как живую, но уже истерзанную душу. 

И, очевидно, он умышленно гиперболизирует заданно карикатурные куклы, чтобы пропасть между милыми-чистыми лицами его талантливых актеров и внешне ужасными масками — была еще глубже, еще трагичнее. Клавдий, Полоний, Гертруда, Офелия, Лаэрт, в общем, это бесовские куклы, пораженные проклятым вирусом "Власть". Она и искажает эти лица, не говоря о душе. 

Этот вирус демонизирует почти каждого кукольного персонажа. И, собственно, львовский "Гамлет" — отчаянная пощечина карикатурной власти, где бы она ни "властвовала": в Эльсиноре или ближе к нам. 

Осмотрительный режиссер, впрочем, все время хочет словно оправдать "их", намекая, что в каждом земном существе якобы есть и обратная сторона Луны — светлая, гуманная. И поэтому его шекспировские персонажи предусматривают сознательное "рассечение". Есть светлый человек-кукольник-поводырь (в темных сумерках сцены), и есть сама карикатурная кукла-урод (на первом плане). 

Среди такого дуализма маска Гамлета — растерянное выражение кукольного лица. Он (она) — не карикатура, а отголосок "Крика" Мунка. 

Предполагаю, что кукольники А.Кравчука в своих предыдущих карьерных достижениях вряд ли имели дело с материалом такой выдающейся сложности, как "Гамлет". И к тому же в блестящем переводе Ю.Андруховича. Художники из театра на улице А.Фредро не являются парадно-титульными актерами из высокобюджетных национальных драм. И именно то, что они ими не являются, придает львовскому камерному спектаклю особые оттенки внутреннего беспокойства, пронзительной, щемящей боли, детской непосредственности. 

А еще — высокой наивности. И какого-то едва скрытого крика, который постоянно беспокоит их всех: дескать, как же мы "все это" сыграем и вас убедим? 

Не волнуйтесь, дорогие, играете хорошо, очень хорошо, абсолютно все (Надежда Крат, Владимир Мельников, Людмила Зборовская, Татьяна Шелельо, Эдем Ибадулаев, Василий Сидорко).

Пронзительный "крик" Гамлета-сестры все время срывается в этом спектакле в небесную высоту, а потом стремглав падает к ногам зрителя, превращаясь в талый снег, в грязную воду, в чистую слезу. 

И этот "крик" со временем звучит в твоей голове как саундтрек инфернального кукольного романа. 

Она, бедная, и играет своего Гамлета, в прямом смысле, — до разрыва аорты: без страховки, без рационального понимания, что всего лишь один неосмотрительный шаг — и сорвется в бездну. 

Этот спектакль не предусматривает эконом-вариантов в плане актерских энергозатрат. В этом его сила, искренность, эксклюзивное чудо. 

В то же время соединение людей и кукол, а также своеобразная режиссерская трактовка пьесы-лабиринта предусматривает и цепь замечательных сценических метафор, и абсолютно "несовременное" очарование авторским словом. 

В этом смысле богатый Андрухович должен был бы выписать специальную премию бедным актерам. Ибо они с таким пристальным вниманием относятся к его переводному слову, что нигде такого не встретишь. 

И, как ни удивительно, этот кукольный Гамлет — еще и театр слова. 

Кстати, это не очень модный ныне формат в актуальном театре. 

Впрочем, такая немодность иногда превращается и в авангард. Поскольку авторское слово три часа подряд словно впервые ведет тебя по лабиринтам известной пьесы, все время сверкает новыми смыслами именно (!) в исполнении кукольников, которые с бесшабашной искренностью предлагают сорока зрителям — серьезную сказку для взрослых на ночь. 

После страшных сказок долго не можешь придти в себя, заснуть. Будешь вспоминать, например, огромное корыто, в котором люди "купают" кукол (именно тех, кто олицетворяет грязное зло). И ничто не может отмыть грязь с карикатурных физиономий Клавдия, Гертруды. Поскольку Зло давно въелось в маску. 

Есть другие метафорические изобретения, когда кукольный Шекспир звучит на грани взрослого крика и детского вскрика. Это, в частности, мини-апокалиптическая сцена, когда мертвые куклы превращаются в гробок — на сцене-кладбище, а чемодан превращается — в гроб. 

Есть жуткая сцена с могильщиком-фонарем, у которого глаза — как две свечки в пузе старика тыквы во время Хеллоуина. И он нахально пугает — и нас, тех, кого сорок, и его — сорок первого. 

Оказывается, вечный огонь в этом шекспировском мире способен гореть только под мертвой макитрой старика, душегуба-могильщика, поскольку все остальные живые огни — давно потухли.

В маленьком пространстве на основе Шекспира режиссер именно и обустраивает "этот" мир в трех измерениях — как кукольно-литературное кладбище давних культурных знаков, как "театр в театре", как карикатурный портрет безобразной власти, которую давно не волнует гамлетовское "Быть или?.." 

Конечно, "быть", ведь у каждой куклы своя версия — почему именно "быть". 

Для Розенкранца и Гильденстерна такое "быть" в том, что два приятеля-шпиона, по версии режиссера, однояйцевые близнецы — две однотипные куклы-перчатки, которыми руководит одна рука. 

Для Лаэрта и Гамлета такое "быть" — в фатальной сцене смертельной дуэли, когда после зрительского "Ох!", они берут в руки рапиры в виде маленьких куколок. И это же мгновение неистовый макромир с большими куклами-карикатурами превращается в микромир, где кукла — это холодное оружие. 

Кажется, такие камерные (по внешним параметрам), но чувствительно масштабные (по внутреннему потенциалу) режиссерские сюжеты — без шумных пиар-претензий — и являются чистым полотном живого современного чувствительного театра. За которым необязательно бежать-лететь за границы, за океаны. Поскольку он, скромный, но настоящий театр, постоянно где-то рядом — например, на улице А.Фредро. Он радуется своими детскими иллюзиями или тоскует, как пронзительный ветер. Он звучит, как простуженный голос сорок первого зрителя — Гамлета. Который, как оказалось, не Гамлет, а сестра наша. То есть целая жизнь. Потому что так же — тоскует, страдает, радуется или цепенеет. 

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Последний Первый Популярные Всего комментариев: 1
  • Евгений Дрючин Евгений Дрючин 25 листопада, 11:22 Выставка кукол! Праздничный зал. Как виртуальный в детство портал. Взрослые -дети смотрят на них. Юности нашей яркий триптих! Мы люди как куклы, а куклы как люди. Мы куклами были и куклами будем! Дергает нити жестокий статист, Падают куклы лицами вниз. Кто нас поднимет? Политик? Поэт? Только Господь тут знает ответ! Он управляет статиста рукой! Кому подниматься, кому на покой. Он наполняет Любовью сердца. Он только знает сроки конца. А мы лишь как куклы падаем вниз, Бьемся до крови о жесткий карниз. Не замечая нити Творца. Не понимая причину конца. Громко грохочем костяшками рук. Не замечаем ближнего мук. Нити Любви разрываем паданьем, Жизненный век превращаем в мгновенье! Люди как куклы, а куклы как люди! Куклами были, куклами будем! согласен 0 не согласен 0 Ответить Цитировать СпасибоПожаловаться
Выпуск №18-19, 19 мая-25 мая Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно