Песнь о вещем Олеге

23 июня, 2006, 00:00 Распечатать Выпуск № 24, 23 июня-30 июня 2006г.
Автор
Статьи авторов Все статьи автора Все авторы
Отправить
Отправить

Известного украинского кинорежиссера Олега Фиалко в свое время прославили фильмы «Ералашный рейс» (с Ириной Шевчук), «Возвращение Баттерфляй» (с Еленой Сафоновой), «Имитатор» (с Игорем Скляром)...

Автор
Статьи авторов Все статьи автора Все авторы

Известного украинского кинорежиссера Олега Фиалко в свое время прославили фильмы «Ералашный рейс» (с Ириной Шевчук), «Возвращение Баттерфляй» (с Еленой Сафоновой), «Имитатор» (с Игорем Скляром). Но в последнее десятилетие он, увы, не на пике кинодеятельности. Хотя время от времени и появляются некоторые его загадочные картины, которые неизвестно где можно увидеть. Одна из последних — «Казанова поневоле» (с Владимиром Горянским и дочерью режиссера в главных ролях). Летом Олег Фиалко вместе с Василием Лановым занимается организацией фестиваля детского кино в «Артеке». А на днях режиссер отмечает свое 60-летие.

— Олег Борисович, чем занимаетесь, когда кино не снимаете? Может, мемуары пишете?

— Да нет… Занимаюсь в основном переговорами с потенциальными инвесторами, продюсерами. Снял несколько документальных фильмов, сериалов. Последний в прошлом году, двухсерийный фильм под названием «Барин». Пригласил туда хороших актеров Ивана Бортника и Павла Майкова.

— А как дела на «крымском фронте» — имею в виду фестиваль в «Артеке», где вы один из начальников?

— Это уникальный фестиваль, но там много бед. Больше четырех тысяч детей смотрят фильмы. Они его и оценивают. Были случаи, когда дети сами снимали фильмы с просмотра. Интересная история произошла с московским режиссером. Первую его ленту назвали жестоким фильмом и сняли с просмотра, а на следующий год он же привез «Звезду» и получил Гран-при.

— А разве есть у нас сегодня детское кино? Кто его вообще снимает? И что вы там, в «Артеке», все подряд детям показываете?

— Фестиваль этот международный. Другие страны детское привозят, а за Украину стыдно. Государство в планы не ставит производство детских фильмов. Каждый раз «голенькими» приезжаем. У фестиваля два учредителя — Украина и Россия. Я с украинской стороны президент, с российской — Василий Лановой. Они привозят с собой деньги. Понимаю, для них это еще и политическая акция. Им интересно напоминать о себе в Крыму. Лужков дает, Минкульт подбрасывает. А мы находимся на своей земле как бедные родственники. Наша делегация приезжает за их счет. Когда я говорю об этом у нас — «Ну и хай собі москалі платять!» Как так можно? Мы же на своей земле у чужаков в гостях! Так что фестиваль давно уже не наша гордость, и нельзя назвать его шикарным. Традиции сохранили. При этом оборудование устарело. Плохие просмотровые возможности. Был случай, когда Саша Абдулов снял свою картину с просмотра только из-за того, что три раза заряжали кинопроектор и три раза рвалась пленка. Международный фестиваль, а уровня нет. Осталась только атмосфера. Все равно я верю… Не мы, так те, кто после нас придет.

— Можно ли назвать ваше поколение режиссеров (условно говоря «шестидесятников») «потерянным поколением», поскольку в самый активный период с 1985 по 1995 год они и вы вроде бы потерялись, никак себя не проявил

— В те, настоящие, «шестидесятники» я, разумеется, не попал. То было удивительное время. Первая оттепель. В шестидесятых начинал снимать Быков. Параджанов создал свои фильмы. Балаян смог проявить индивидуальность. Гресь показал первые интересные работы. Зажглась звезда актера Миколайчука. Понятно, что у каждого времени должны быть свои герои. Но обычно само время относится к ним беспощадно. Несомненно, кто-то, желая выжить, стал штамповать на потребу, а кто-то так не смог. Над всеми висела одна шапка идеологии. Но и в этой бюрократической надстройке можно было найти свои плюсы. Она действовала неоднозначно — способствовала поиску аллюзий. Стимулировала к иносказательному языку, намекам в картинах, книгах.

— Вы двадцать пять лет помалкивали об одном своем фильме, который, кажется, так никто и не увидел. Как вы решились показать «Пробивного человека» почти одновременно с нашумевшим фильмом «Возвращение Баттерфляй», да еще и в канун юбилея?

— Я и сам его второй раз смотрел. В смысле не свой фильм, а то, что из него сделали. Тогда было больно, да и сейчас не легче. Это, как ни странно, мой самый любимый фильм. Это как больной ребенок. В семье даже, когда много детей, больного замечают больше всех. Когда я только его снял, наше Госкино ликовало: «У нас такого ще не було!». Хвалили, пока Политбюро все не «развенчало». И тогда уже только ленивый не критиковал. С трибуны партсобрания назвали фильм антисоветским. Мне слова не дали. Показывали на часы, мол, не вписываемся в регламент. Возникло гадкое чувство. Честолюбие, что ли, заело. Переживал, считая, что те, кто не видел мой фильм, подумают, что я снял что-то постыдное. В то время как речь шла о политических недосмотрах.

— На что, собственно, вы в том фильме «посягнули»?

— Мы попали между молотом и наковальней. В разгар начатой и не завершенной политики Косыгина, которая якобы поощряла предприимчивость. Показалось, что можно иначе думать во имя страны. Но были лишь новые лозунги на бумаге, а суть оставалась прежней. Один из руководителей Госкино дословно мне передал речь секретаря по идеологии Капто: «Снят антисоветский фильм. Будут наказаны все — от министра до заместителя главного редактора. Единственный, кого мы не дадим в обиду, — это Олег Фиалко, молодой талантливый режиссер. Наша надежда». Вот тогда то я откровенно расхохотался. Я-то главный виновник! Но, очевидно, он хотел меня спасти…

Впоследствии в Москве меня избавили от иллюзий: «Если бы этот фильм вы сняли на «Мосфильме», сверлили бы дырочки для орденов». Разъяснили: то, что положено «Мосфильму», не положено студии Довженко. О партизанах снимать можно, а та же классика, хоть она была и общесоюзной, оставалась прерогативой России. Что-то социально острое тем более не для Украины. На свою браваду: «Уеду в Узбекистан», получил: «От Политбюро никуда не спрячешься!»

— Представляю, как вы обрадовались, когда вам предложили снимать о Соломии Крушельницкой. Хотя фамилия сценариста — Врублевская — должна была и насторожить.

— Даже когда мы уже встретились, я не ассоциировал ее с ее «цековским» мужем. Она стала рассказывать... Мне было дико неинтересно. Вдруг говорит: «У нее была сестра, которая по потенциальным способностям могла затмить Соломию. Но сама Соломия «случайно» свела ее с ума. Свой грех великая певица несла как крест. Не отдала сестру в дом престарелых. Страдая от рака горла, превозмогала боль, не кричала, чтобы не спровоцировать приступы у сестры. Так и умерла с кулаком во рту, чтобы не напугать сестру». Эти подробности подействовали, как озарение. Тут же возникла концепция.

— Перед вами два известных и более благополучных режиссера — Григорий Кохан и Николай Мащенко — отказались снимать «женский биографический фильм». И Врублевская, кажется, сетовала, что и вы в некоторых моментах не улавливали сути истории...

— Врублевская — неоднозначная личность. С одной стороны, она искренне верила в эту систему и пользовалась ее плодами. С другой — она чувствующий человек, стесняющийся своих чувств. У нее была серьезная мимикрия. Порой чувство в ней прорывалось, но она его в себе гасила. Ее интерес к великим женщинам возник неспроста. При этом она не хотела признавать, что великая, наделена теми же слабостями, что и обычная. С той разницей, что она их в себе подавляет. Та же Соломия, пытаясь отгородить сестру от бурь, посвятить ее, как и себя, в жрицы искусства, сражалась с женской природой. Поломав в сестре мечту о любви, желание иметь детей, она поломала ей жизнь.

— Чем руководствовались, когда приглашали Елену Сафронову на главную роль?

— Я нашел ее фотографию в картотеке. Наверно, уловил что-то внутри... Но когда она приехала, и я увидел Лену в жизни… Может, еще ее одежда добавила разочарования. На ней был кожух, как у ямщика, осовременный каким-то жутким синим цветом. Личико блеклое — без грима. Ничего общего с фото при встрече не нашел. Чтобы ее не обидеть, стал отговаривать. Мол, это сложный образ, Соломия — это мужик в юбке. Ее реакция меня поразила: «Вы пытаетесь найти во мне женщину? С моим характером вы еще столкнетесь!» Дело оказалось не в словах, а в том, как она их произнесла. У нее раскосые глаза. В них внутренняя сила промелькнула. Я понял — это Соломия. Один неосторожный шаг и я ее потеряю. Лена впоследствии оказалась дисциплинированным, толерантным человечком. В хорошем смысле не от мира сего. Ни в какие дрязги не влезала. Ей было очень тяжело сниматься. Как только ее увидели две наши замечательные гримерши, принялись уговаривать меня ни в коем случае не брать эту актрису на главную роль, объясняя, что у нее лицо не скульптурное. Оно, дескать, не подлежит гриму. Им же и пришлось по нескольку часов ее гримировать.

— Какой в те времена была реакция на фильм?

— В Госкино посмотрели и только через три дня назначали обсуждение. Я спрашивал: «Вам что, нужно разбросать редактуру: кому, какие слова говорить?» Меня успокаивали, посылали отдохнуть на дачу. Понятно, я никуда не поехал. Больше всего напрягало заведомо негативное отношение первого зама Госкино. Он дождался, пока все выступят, и какими-то установочными фразами стал разрушать фильм по пунктам. Упрекнул, что я избавился от идеологического окраса. После его речи возникло ощущение, что нужно чуть ли не все переснимать. И тут взяла слово Врублевская. Снимаю шляпу, она не поддалась на провокацию, а мужественно и гибко отстояла фильм: «Я вам признательна, что вы внимательно отнеслись к моему сценарию. Но то, чего нет в фильме, и быть не должно. От нашей совместной работы фильм не потерял, а приобрел».

— Вы не любопытствовали, почему отстранился от темы Крушельницкой ваш учитель Мащенко? Как вы теперь относитесь к тематике его фильмов? В фильме «Как закалялась сталь» вы, кажется, были помощником режиссера.

— Николай Павлович — уникальный социальный и художественный тип. Я не знаю второго такого человека, который мог бы так гениально рассказывать. Причем он кинематографические истории рассказывает с мельчайшими деталями, а когда начинает снимать, все переводит в слово, и детали пропадают. Считаю, что это главная причина, по которой он на все сто не реализовался в кинематографе. Знаю, что на роль Соломии он требовал фактурную примадонну, итальянскую актрису. И соответственно бюджет в один миллион долларов. Ему, видимо, этого не дали. В картине «Как закалялась сталь» ему, наверное, важнее была идея. Он всегда в своем творчестве оставался искренним. Верил в то, что делал. Хотя порой позволял себе во имя художественного контраста остроты, которые были бы непозволительны другим. В фильме сохранился эпизод, когда красноармейцы у церкви хотят кого-то расстрелять. Выбегает священник: «Не стреляйте!» Вроде бы положительный персонаж, но он тут же добавляет: «Здесь святое место». Выходит стрелять можно, проблема в том, что место выбрано не правильно. Мащенко своей энергетикой из актеров вытаскивал такие вещи, о которых сам актер не подозревал. У него мощный заряд. Он им подавляет. Считаю, что он из тех, кого можно либо восторженно воспринимать, либо абсолютно не принимать. Такова манера его письма. После съемок «Овода», он мне сказал: «Это мой первый фильм об Иисусе Христе». Я рассмеялся: «Коль, по-моему, о Христе ты уже снимал». О Корчагине он мне говорил точно так же, «по секрету», когда выдавал концепцию, через какие испытания должен пройти герой. На все его фильмы реагирую с пониманием временной ситуации.

— Почему вы, режиссер, владеющий лирико-драматическим красками, стоите в стороне от современного кинопроцесса?

— Я же не могу позволить себе браться за то, что во мне не отзывается, не будоражит мысль, во имя чего я это буду ваять. Сейчас другие установки. Мне каждый раз говорят: «Это тебе не «Баттерфляй» снимать!» Но сработать на хип-хап, с моей человеческой точки зрения, ненормально, нехудожественно. То, чем сегодня напичкано наше псевдоискусство, пугает. Произошло окончательное развращение зрителя.

Как-то я во время круглого стола задал вопрос Роднянскому: «Когда у нас идут выборы, существует процент неопределившихся. На ТВ определяют рейтинги. Известно, что 35% ничего не смотрят. Для них что-нибудь собираетесь делать?» Он ответил, что нет смысла этим заниматься. Экономически невыгодно. Считаю, что на это оболванивание идут сознательно. Опускают планку все ниже и ниже. Правда, недавно случайно включил телевизор. С середины заинтересовался фильмом. Чувствую настоящий фильм. Оказалось, что это «В круге первом» по Солженицыну. В титрах — Глеб Панфилов. Все ясно! Если завтра появится и новый Тарковский, может, и смотреть уже будет некому. Осталось среднее поколение, которое еще смотрит и рассуждает. Молодежь оболванили. А стариков успокоили.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter или Отправить ошибку
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Текст содержит недопустимые символы
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Осталось символов: 2000
Отправить комментарий
Последний Первый Популярный Всего комментариев: 0
Показать больше комментариев
Пожалуйста выберите один или несколько пунктов (до 3 шт.) которые по Вашему мнению определяет этот коментарий.
Пожалуйста выберите один или больше пунктов
Нецензурная лексика, ругань Флуд Нарушение действующего законодательства Украины Оскорбление участников дискуссии Реклама Разжигание розни Признаки троллинга и провокации Другая причина Отмена Отправить жалобу ОК