Григорий Гладий. Театр как flashback

22 августа, 14:32 Распечатать Выпуск №31, 23 августа-31 августа

У Гладия — полумифический статус.

© Валентин Ландарь

Шестого сентября Григорий Гладий выпускает в Национальном театре им. И.Франко премьеру спектакля "Очищение", по произведению финской писательницы и драматурга Софи Оксанен. История эта — о женской судьбе в тоталитарных тисках ХХ в. В интервью режиссер также вспоминает жестокие тиски, в которые попал сам — еще в Киеве, в 1980-х, когда фактически его выдворили из Украины. 

У Гладия — полумифический статус. И отношение к нему здесь, у нас, окрашено неким сентиментом, подчеркнутым почетом. Вот что означает, когда человек вовремя, еще в 1989-м, уехал за океан, в Канаду, и теперь, с некоторого расстояния и с имиджем украинца-иностранца, он порой и воспринимается как режиссер-мессия, который знает несколько больше, чем мы, ибо с расстояния — все контрастнее. 

"Очищение" — вторая режиссерская работа Гладия на основной сцене Национального театра им. И.Франко. Первая постановка, напомню, связана с Богданом Ступкой — это 2004-й, "Истерия" Терри Джонсона (о Фрейде и Дали в период коричневой чумы). 

А эта история — также о тоталитарных временах. В центре сюжета — эстонка Алиида, пережившая ад сталинских лагерей, советского бреда, исторические и духовные катаклизмы. Принцип пьесы (спектакля) — flashback, возвращение в прошлое. 

Некоторым образом и наш разговор — тоже в стилистике flashback: не только взгляд в настоящее, но и попытка оглядеться назад. 

Гладий_2
Валентин Ландарь

— Григорий, в Монреале вы преимущественно ставите классику — Брехта, Стриндберга, Кафку, Пинтера. В Украине — современная писательница, феминистка, участница ЛГБТ-движения. Кто натолкнул на ее текст? Или, возможно, что на него натолкнуло? 

— Так случилось, что я вышел на творчество Софи Оксанен через Оксану Забужко. Читал текст Забужко — и почувствовал, в каком она восторге от Оксанен — от ее стиля, проблематики произведений (писательницы познакомились непосредственно на одном из международных книжных форумов). 

Таким образом, это стало интересно. Начал искать тексты Софи. 

И нашел ее произведения в переводах на французский язык. В общем, ее переводят на разные языки. 

Возможно, Забужко и пришла в восторг от книг Оксанен именно потому, что между ними есть внутренние импульсы, особое ощущение некоторых тем, — если вспомнить книгу Забужко "Музей покинутых секретов" (а это огромная книга) и романы Оксанен, которая в довольно лаконичной форме умеет передать масштаб, эпоху. Она умеет отражать прошлое в современном, и наоборот. 

У нее много текстов на тему советского периода в истории Эстонии. Еще в 2010-м вышел сборник "За всем стоял страх". А ее известные романы "Очищение" (2008) и "Когда исчезли голуби" (2012) — это, собственно, история Эстонии в кривых зеркалах — нацистской оккупации, советского периода. 

Возможно, вы знаете, что фильм "Очищение" по ее же роману был номинирован на премию "Оскар" от Финляндии. 

Так вот, возвращаясь к поискам: в Монреале, в хорошей театральной библиотеке я и попросил найти мне произведения Оксанен. Сначала не нашли, но пообещали обратиться к автору непосредственно. И все же вышли на Софи от моего имени. Автор быстро откликнулась, прислала мне не только "Очищение", но и другую пьесу — "Когда исчезли голуби", не менее интересную. 

Гладий_4
Валентин Ландарь

— Я обратил внимание, что есть вариативность названия: "Очищение" может быть и "Чистка". А это — более жестко, беспощадно, по-мужски. Это как прямая трагическая ассоциация со сталинскими чистками, с гитлеровским геноцидом. 

— Названия могут быть разные. Хотя у них общая основа. В этом случае мне важен момент исповедальности, откровенности, а именно — исповеди как очищения человеческой души. 

Хочется, чтобы это почувствовал зритель, который попадет в исторический водоворот маленькой Эстонии, на хутор, где будет сумасшедший ход событий, постоянные флешбеки — и в 1990-е годы, и раньше. 

Как я уже когда-то говорил, для меня это первый спектакль о женщине, собственно, сугубо женская история. А я никогда таких раньше не ставил. 

К тому же текст написан яркой, харизматичной женщиной — причем откровенно написан, иногда даже беспардонно. И у автора есть на это право, у нее есть своя позиция, она международно известное лицо. 

К тому же ее исповедь, очищение ее души — это также сюжет о поколении наших бабушек, мам. Это исповедь о грехах истории, которые искупает человек. 

Какое-то время обсуждали с франковцами и идею постановки последней пьесы Владимира Винниченко "Пророк", в которой должен был играть Евгений Нищук. Но, опять же, одно дело — идея, другое — ее реализация. 

Гладий_1
Валентин Ландарь

— Несколько слов о "Пророке". Ваши впечатления от малоизвестного текста Винниченко. 

— У меня с этой пьесой очень долгая и личная история. Она берет начало еще в 1990-х. Именно тогда Лесь Танюк хотел ставить "Пророка", увлекся материалом, много рассказывал мне о нем. 

Пьесу Винниченко нашли в архивах Нью-Йорка в 1963 г. (сама пьеса датирована 1938-м). 

Там есть образ Пророка — мессии, проповедника. И, конечно, очень многое зависит от распределения (кто сыграет), от режиссерской трактовки (как современно перечитать этот текст), чтобы Винниченко воспринимался как живой, актуальный, даже вневременной автор.

То есть именно с франковцами в последнее время действительно связано много моих разговоров, диалогов, творческих планов. 

И я искренне признателен Национальному театру им. Ивана Франко за такое сотрудничество. 

И даже теперь, осознавая довольно экстремальные сроки выпуска спектакля "Очищение", театр прилагает максимум усилий, чтобы спектакль появился своевременно, чтобы все было хорошо.

— Несмотря на это, к сожалению, не все актеры выдерживают экстремальность и сумасшедший график репетиций, и не все исполнители, заявленные в афише, очевидно, дойдут до премьеры. 

— Дойдут сильнейшие. У меня есть огромная надежда, что главная роль по-новому раскроет Полину Лазову, а также франковцев молодого и среднего поколений. 

— Вы постоянно работаете с одним художником — Владимиром Ковальчуком. На "Истерии", "Очищении", в Монреале. 

— Да, наш тандем работает давно. И если начну перечислять наши общие проекты, то будет очень-очень интересный список — и канадских, и украинских постановок. 

Это художник, который глубоко чувствует драматургический материал, чувствует режиссера. И интересно открывает в спектаклях пространство — как сценическое, так и общественно-политическое. 

Гладий_5
Валентин Ландарь

— А как вы сами ощущаете это общественно-политическое пространство, когда иногда возвращаетесь из Канады в Украину и видите, что здесь творится? 

— О том, что творится в Украине в общем, узнаю из Интернета и, кстати, из публикаций в "Зеркале недели", других изданиях. То есть мои познания — скорее, взгляд постороннего. 

— То есть в Украине вы все-таки больше гость, чем родственник? 

— Если совсем искренне, то я все-таки не могу сказать, что стопроцентно приехал домой, ведь есть какой-то процент состояния, в котором чувствую себя именно гостем. Причем все больше и больше. 

— В справочниках утверждают, что вы свободно владеете украинским, русским, польским, литовским, английским, французским языками. А на каком языке вы думаете, когда, например, ищете лицо того или иного нового спектакля? 

— Думаю о таком на украинском и французском. Немного на английском. Волею судьбы и обстоятельств я оказался во франкоязычной среде. 

— Какая именно эта среда — в Канаде? 

— Довольно пестрая, разная. Если говорить о театральной ситуации, то довольно много театров — и государственных, и негосударственных. Как известно, в Канаде есть Робер Лепаж, один из самых влиятельных режиссеров современности. Есть много других замечательных режиссеров. 

Впрочем, я немного меньше знаю англоязычную театральную Канаду — а она тоже есть, и она довольно интересна. 

— Вот вы вспомнили культового Лепажа, которого действительно причисляют к пятерке самых влиятельных режиссеров современности. А кто еще, на ваш взгляд, сегодня определяет мир режиссеров-небожителей? 

— Кристиан Люпа… Питер Брук… Иво ван Хове… Анатолий Васильев… 

— Васильев — выдающийся режиссер, но он является уникальной исторической театральной фигурой… 

— Знаете, когда я летел из Канады в Украину через Францию, то читал книгу о Васильеве, которую написала актриса Комеди Франсез Валери Древиль, — режиссер работал и продолжает работать с ней. Она играла, например, Медею. Так вот, актриса написала книгу, причем так хорошо, глубоко и проникновенно, что я даже не заметил, как промелькнуло время! 

— А вы продолжаете общаться с Васильевым? 

— Да, время от времени переписываемся, ведь это мой гуру, учитель. Я учился у него на режиссерском факультете ГИТИСа, играл в его "Школе драматического искусства", гастролировал с этим театром по разным странам мира. Так вот, с ним много связано. 

— А где он сегодня чаще всего бывает — во Франции или в России? 

— Думаю, поровну. Он может ставить редко, может вообще не ставить. Но есть его магическое влияние на театр — именно в режиссерском плане. 

То есть это и лицо, которое невозможно оставить в стороне, когда мы говорим о современном театре. Он не продуцирует какие-то серии спектаклей, он дает идеологию, создает метафизическое и ритуальное измерения. 

Он занял нишу, которую когда-то занял Гротовский. И в Европе это признают. 

— Возвращаясь к Лепажу. Кажется, у вас был с ним общий проект?

— Да, мы хорошо знакомы, однажды совместно работали. Это был проект "Темная сторона Луны". Был еще один проект — "Липсинк", над которым мы начали работать в Квебеке. 

Но позже начались разъезды, и спектакль вышел без меня. 

Развивая ваш вопрос о "небожителях", конечно, не могу не вспомнить режиссеров-прибалтов — Някрошюса, Коршуноваса, Туминаса, Вайткуса. 

— Это какая-то тайна бытия: небольшая Литва, а такая мощная театральная "диктатура" в мире. Почему так? 

— Там, кажется, не так много режиссеров, но те, которые есть, многое определяют. Радуюсь, что моя дочь Женя Гладий играет в Литве у Йонаса Вайткуса. В частности сейчас продолжаются репетиции пьесы Марюса Ивашкявичуса о Льве Толстом, у нее роль Анны Карениной. 

— Поскольку наш разговор в стиле flashback, то интересно вернуться на Тернопольщину, в Хоростков, где вы родились. Какие воспоминания остались о тех местах, о тех временах? 

— Это моя родина. Это и тоска по прошлому, и радость, что оно было таким, каким было. Это и воспоминания о родных, близких. О детстве, о "лесных братьях", которые также у меня ассоциируются с Тернопольщиной, с теми краями. 

— В Западной Украине у вас остались ближайшие родственники? 

— Родители отошли в мир иной... Есть брат... Он — священник. Живет во Львове. Уже давно. 

В советское время он был словно "подпольщиком", это было очень опасно... Я и сам такой — "подпольщик". И в советское время меня неоднократно таскали на допросы, требовали каких-то признаний. А я прикидывался тогда то буддистом, то йогом. Кем угодно, лишь бы они не узнали, что я греко-католик. 

— Если бы сегодня раскрыли все архивы КГБ, как думаете, нашли бы там имена тех, кто чаще всего писал на вас доносы — в Молодежном театре, на студии им.А.Довженко? 

— Это было бы очень интересно... 

— Но ведь вам, очевидно, намекали на конкретных людей, которые на вас все же писали в КГБ в 1980-х? 

— Когда меня допрашивали, то иногда некоторых упоминали — чтобы противопоставить, столкнуть, спровоцировать... 

— Вот интересно, а что бы могло быть в тех доносах на вас в 1980-х? Что их так заело тогда? Красивый парень, внешне комсомолец, сыграл Павку Корчагина. Кажется, все было вполне прилично.

— В 1981-м вместе с режиссером Марком Нестантинером мы работали над спектаклем "Стойкий принц" по пьесе Кальдерона. 

— В Молодом театре? 

— В Молодежном! У нас вообще тогда, в начале 1980-х, была активная украинофильская ячейка. Все актеры разговаривали исключительно на украинском языке, — кроме меня, Валера Легин, Олег Примогенов, Толя Петров, Ярослав Черненький, Елена Кривда и другие. 

Это было наше страстное желание творческого самопроявления, духовной и интеллектуальной самореализации. 

Процесс работы над пьесой Кальдерона предусматривал определенное интеллектуальное и духовное сопротивление советским обстоятельствам, сложившимся к началу 1980-х. 

Со временем на нашу творческую группу поставили некое клеймо — "националисты в объединении с сионистами". А это уже какая-то особенно взрывоопасная смесь! 

— И спектакль запретили? Мне о ней, кстати, с восторгом рассказывала художница Мария Левитская, которая по сегодняшний день по нему плачет. 

— Кажется, было три закрытых просмотра. И я уверен, на них были исключительно "специальные зрители", сами понимаете, какие. 

Со временем спектакль закрыли. Без каких-либо адекватных объяснений. 

Это был жестокий удар и для режиссера Марка Нестантинера, и для всей нашей творческой группы. Говорят, Даниил Лидер ходил защищать этот спектакль в высокие инстанции. И Ирина Молостова тоже боролась за постановку как могла. Но это не помогло. 

— В чем был секрет той постановки, а также ее взрывоопасный эффект, который почувствовали советские цензоры? 

— В молодом идеализме! Я тогда был абсолютно одержим, ужасно увлекался Гротовским, читал тексты на польском, развивал идею тренингов. И эти идеи проникали в наш спектакль. 

Мы собирались в свободное время, в 9 утра. И именно об этих тренингах со временем пошли слухи. К нам начали приходить люди из других театров. 

Понятно, что над Молодежным театром был определенный "куратор", докладывавший "наверх": дескать, занимаются Бог знает чем, а все эти тренинги пахнут диссидентством, развратом, иностранным влиянием. 

И к тому же у нас обнаружили "нежелательные" книги. 

В целом удивительно, что незапамятная пьеса Кальдерона так напугала защитников советской морали. Валерий Легин играл короля, я — принца... Очевидно, все же "Стойкий принц" — спектакль о том, что сила духа побеждает силу мирскую. И в этом спектакле все же была другая энергия, особая экспрессия. Сценическая форма объединялась с какими-то сокровенными смыслами. 

Если предлагать аналогии, то в то время это была некая история о Сенцове, о человеке, идущем до конца, поскольку дух побеждает мирскую суету. 

— Когда вы начали работать в Молодежном, имя Леся Курбаса и его Молодого уже было рифмой новообразованного коллектива? То есть было ощущение логической наследственности — от Молодого к Молодежному? 

— Это разные театры. И создавали их разные люди и разные времена. Как известно, киевский Молодежный был рожден инициативой "свыше". Но Молодежному театру повезло, поскольку к его развитию приобщились талантливые люди — Александр Самсонович Заболотный, Виктор Александрович Шулаков, замечательная плеяда актеров — Легин, Петров, Стефанова, многие другие артисты. 

И, таким образом, Молодежный театр развивался как коллектив единомышленников, а не как марионеточный организм, который сверху дергают за идеологические ниточки. 

— В принципе, в тот период была задана целевая театральная программа, — Молодежные театры все время возникали в Чернигове, в Киеве, в Прибалтике. 

— Наш Молодежный открывался спектаклем об Островском — "С весной я вернусь к тебе" по пьесе Казанцева. Лично меня пригласил в этот театр Александр Заболотный, поскольку знал меня еще студентом кинофакультета. 

Молодежный тогда базировался в клубе "Метрострой" (со временем там открыли казино "Сплит"). И уже первый спектакль об Островском в то время оказался сильным, эмоциональным. Даже впечатляющим. 

— Это все же была откровенно "пропагандистская" постановка, предполагалось ли человеческое начало в образе Островского как человека страждущего, мученика? 

— Была попытка раскрыть этот образ без помпезности, через человечность. И вообще, было три Островских — Гаврилюк, Легин, я. Приблизительно одного возраста, но в разных ипостасях. Я играл "весь в белом", Легин предусматривал пролетарский аспект, а Гаврилюк — я уже и не помню... Мы втроем пели украинскую казацкую песню о любви. Нас за это не очень хвалили, но удивлялись: как же это так произошло? 

— А именно о Курбасе в то время вы часто говорили, часто искали его теоретические изыскания, статьи?

— Больше всего о Лесе Курбасе я узнал от Леся Танюка. Он не то чтобы для меня его открыл, а, можно сказать, в него влюбил. 

А среди тех, кто открывал Курбаса, когда я был еще студентом, — преподаватель Николай Казаков (он преподавал сценическое движение). 

Тогда же из рук в руки переходила очень уж деликатная книга воспоминаний о Курбасе. Это была довольно осторожная книжка, но все же она была. 

Тогда уже говорили о курбасовском принципе "преобразования". Так же говорили о методике Михаила Чехова. 

В харьковский период, когда я там работал в конце 1970-х, в Харьков приехал Игорь Цишкевич, — он собирал материалы о Курбасе. И тогда же произошло мое знакомство с Валентиной Чистяковой, женой гениального режиссера. 

— А каким тогда, в конце 1970-х, был театральный Харьков — провинциальным, затхлым или, может, даже более демократичным, чем столица?

— Настоящий европейский театр, дух творческой свободы я ощутил, когда мы поехали с Харьковским театром на гастроли в Прибалтику. Когда я увидел спектакль Йонаса Вайткуса "Король Убю". Этот спектакль меня ошеломил. Это было какое-то другое ощущение театра, сценической энергии. 

Гладий_6
Валентин Ландарь

— Бывает такое, что длинными летними или осенними вечерами вы в своей комфортной Канаде думаете-рефлексуете — а все же жизнь дала мне некоторые уроки... Или, может, и не было таких уроков? 

— Какие уроки? Когда-то существовала постоянная опасность — быть "разоблаченным", даже арестованным. И, очевидно, у меня это ощущение опасности загнездилось еще с детства. Поскольку тетка — монахиня, и она буквально скрывается в "катакомбной", запрещенной в то время церкви. 

После этого в середине 1970-х учусь в столице в театральном институте (курс Бориса Ставицкого), и вновь все продолжается — какие-то "жернова", "тревоги", опасность. 

— То есть вы, можно сказать, сызмальства демонстрировали свою антисоветскую настроенность? 

— Так в том-то и парадокс жизни, что был и комсоргом Молодежного театра, и "диссидентом", которого буквально вытолкали из Киева. 

— Если все же копать по сути, — кто конкретно выталкивал, и кто непосредственно портил вам молодую жизнь? 

— О, так их много было! Сразу, когда закрыли "Стойкого принца", у меня начались проблемы с сердцем, другие проблемы. Тогда, помню, пошел на киностудию, на съемку. А меня не пропускают на проходной. Говорят, дескать, есть распоряжение, что мне не рекомендовано появляться на территории киностудии имени Довженко. 

— Откуда шла такая установка? 

— Из органов. Со временем меня вызвали на некий "суд", обсуждение моего поведения. В зале — 30 человек. Действо происходит на Пушкинской, прямо на углу возле Прорезной. Туда приехал сейчас уже покойный Валерий Шевченко, парторг Молодежного театра. Он меня уважал, хотел поддержать. 

Я захожу в тот зал на тот "суд" — а там настоящий трибунал.

Там люди, которых никогда в глаза не видел. И они начинают меня отчитывать: "Как вы посмели? Ведь на вас возлагали такие надежды!" 

А я сижу перед ними на стуле — и слушаю, как я "разлагал молодежь", "популяризировал религиозные идеи", "использовал буржуазную пьесу". 

После этого сборища меня вытолкали из театра. Хотя Ирина Молостова хотела пригласить меня в Русскую драму. И я, кажется, даже пришел на сбор труппы, но не остался там надолго, сразу убежал. Николай Мерзликин приглашал в ТЮЗ. Я пришел — и также не задержался. 

Со временем поехал в Каунас, к Вайткусу. И задержался там на несколько лет. Уже потом — Анатолий Васильев... Другая жизнь. 

Гладий_3
Валентин Ландарь

— Потом была и перестройка. И, возможно, для таких, как вы, вольнодумцев наступили более теплые времена? 

— Времена были разные. Они всегда разные. Вот сегодня у меня репетиции в Театре Франко спектакля "Очищение". А я вспоминаю, как меня пригласил в этот театр Сергей Владимирович Данченко на роль доктора Астрова в спектакле "Дядя Ваня". И я несколько раз сыграл. Очень приятно было работать на одной сцене с Богданом Ступкой, с выдающимися франковцами. 

— Опять же, флешбек — 1989-й, ваше решение жить и работать в Канаде. Когда туда настраивались, там, за океаном, было чистое поле — или все же на этом поле уже что-то росло? 

— Перед тем как я уехал в Канаду у меня были тесные творческие контакты с Ежи Гротовским. А во время поездки в Монреаль мы выиграли Гран-при на Фестивале театров Америки в Монреале, — и с нами хотели иметь дело. 

Именно тогда, в 1989-м, Национальная театральная школа в Монреале и решила устроить встречу с театром Анатолия Васильева, чтобы показать особый принцип сценической работы. Васильев поручил мне провести эту встречу, мастер-класс... 

С того времени и начала складываться моя театральная история с Канадой. 

Чуть позже, после моей постановки "Возвращение домой" по пьесе Гарольда Пинтера, ассоциация критиков Канады признала меня лучшим театральным режиссером. 

Параллельно было много съемок, много репетиций. 

В целом, было много работы. 

Поскольку всегда надо быть собранным, мобилизованным — надо рвать и не отступать. 

И так продолжается из года в год. Жизнь научила — не ждать, а работать и не отступать. 

Из досье

Григорий Гладий — украинский и канадский актер, режиссер, педагог. Окончил Киевский театральный институт им. И.Карпенко-Карого, режиссерский факультет ГИТИСа (курс Анатолия Васильева). С 1989-го — живет и работает в Квебеке (Канада). Сыграл Романа Шухевича в фильме "Непокоренный" (2000-й), в 2006-м выступил режиссером франко-канадского мюзикла "Дракула: между любовью и смертью". Снимался в фильмах: "В бой идут одни "старики", "Возвращение Баттерфляй", "Отступник", "Сирано де Бержерак", "Гадкие лебеди", "Морозов" и многих других. 

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №42-43, 10 ноября-16 ноября Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно