НЕКИНОШНАЯ ЖИЗНЬ ЕВГЕНИЯ ОНОПРИЕНКО

8 декабря, 1995, 00:00 Распечатать Выпуск №49, 8 декабря-15 декабря

...11 декабря 1943 г. над Никопольским плацдармом висел негустой мокрый туман, сваливался ледяной дождь, тупое месиво замерзало, сковывая ботинки...

...11 декабря 1943 г. над Никопольским плацдармом висел негустой мокрый туман, сваливался ледяной дождь, тупое месиво замерзало, сковывая ботинки. Проснувшись и с трудом отодрав, вырубив из глины накрепко примерзшую шинель, прикрывшись палаткой, он стал сочинять письмо домой на серой распадающейся бумаге. Вот что он сказал об этом через полвека.

«Восемнадцатилетие встретил я в окопе на кургане. Шел снег мокрый, вперемешку с дождем. Иногда из него прилетали и с сухим адским треском рвались мины. Места сухого нет. Мокрое письмо сложил треугольником. И думал: что ж я увидел за эти годы? Конечно, молодость, детство - они всегда радостны, светлы. Но если по правде... Тюрьма в Новом Осколе, откуда сестру отпускали в школу, а меня - нет. Невероятно красивые северные леса из окна арестантской теплушки. Ночные тени, гудки паровозов. Колючую проволоку на вагонной двери. Это запомнилось только ощущением резкой боли в руке. Мокрые, вонючие, грязные бараки с чавкающей холодной грязью внизу, с нарами в три яруса, с удушающим дымом печей. Смутно-смутно, потому не страшно. Очередь. Всю жизнь в очереди. За хлебом занимали еще с вечера, и всю ночь там, это уже в Донбассе. Там всякое бывало, в этих очередях. И урки, и босяки, которым мы завидовали за их вольную, перелетную жизнь. Голод, почти беспрерывный голод. И, как ни странно, - милое сердцу «взвейтесь кострами, синие ночи», и каждое утро бегом к газетному киоску - что там с «Челюскиным»?..

И новенькие, пахнущие учебники, как их все время отбирали и возвращали с заклеенными портретами вождей и вычеркнутыми фамилиями; и школьные вечера, и драмкружок, и душа в пятках при словах «Соловки» и «Котлас», и опять очереди без конца. И только в одном месте не было очередей. Чем ближе к передовой, тем меньше желающих. Восемнадцать, курган - степная древняя могила, мокрый снег с дождем сечет в лицо, обледенелый окоп, задубевшая палатка, ветер слезит глаза, иссечена шинель и что впереди? А впереди - очереди, только уже другие. Пулеметные...»

Сразу же после войны в вечерней школе, бывало, валился на пол от надоевшей контузии, усталости, голода. И все же закончил на «отлично». Тяжелые, голодные были первые послевоенные годы. Но и полны оптимизма, отсвет победных салютов еще лежал на душах. Жизнь впереди - выбирай! Но две страсти владели душой неуклонно и целеустремленно, вернее, одна как бы вложена в другую. Первая - море! Неизвестно почему оно звало и будоражило (хоть и увидел его впервые в 46 году). Строчки Багрицкого ложились прямо в душу: «Юнгой я ушел из дому...».

С тех пор любимые города - приморские. Керчь, Новороссийск, Туапсе, Мариуполь... Ну и, конечно, Одесса. Запах кораблей волновал, будоражил. Грезились дальние порты «острова в цветах и в пальмах»...

Подался в Одесское высшее мореходное училище. Увидел курсантов, форменки, ленточки на бескозырках, тельняшки - забилось сердце. Приняли! Радости, счастью отпущено было сутки. А затем: «Извините, мы посмотрели только ваш отличный аттестат. Но у вас же военная инвалидность? Не можем...»

После был и ОИМФ (инженеров морского флота), откуда выбыл из-за рецидивов контузии. Много разного было: и сельхозинститут, и факультет журналистики, и учительский институт. И все это время внутри жгла другая страсть. Писательство. Причем писательство для кино, кинодраматургия. Первый сценарий «Лейтенант Шмидт» писал еще в 8-м классе вместе с другом, ныне известным писателем и поэтом Григорием Глазовым. Почему кино? А почему море? Почему человек влюбляется именно в эту женщину, когда вокруг вон сколько красавиц? Жить было интересно! И он спешил, спешил. Ездил спецкором столичных газет. Трясся в общих вагонах, а то и в теплушках, отбивался от змей в первозданных пустынях, сутками не вылезал из самых глубоких забоев, где толщина пласта такая, что пролезть можно только на спине, даже на боку нельзя; колесил по стране в кабинах самосвалов, нес вахты на земснарядах, ловил понтоны, порванные грозовыми штормами, до одурения курил, чтобы не заснуть на собачьих вахтах на буксирах и огромных танкерах; блуждал в сухих степях, где пыль отсвечивает до неба и не оседает два дня; в грозу мотался на маленьких самолетиках над беспредельной тайгой, гася пожары; в девственных высочайших горах делил хлеб с хозяином, впервые увидевшим ручной фонарик; стал разбираться в горном деле уже не хуже инженера; видел рекорды и катастрофы, радости и отчаяние, свершения и поражения. Все было интересно! Но не хватало жизни. Он до сих пор жалеет, что не побродил с цыганским табором, не поработал в передвижном цирке - хотя бы коверным! Не перезимовал в Антарктиде...

«Я все время сравнивал происходящее с Ремарком и у него мне казалось страшнее. Я литературой был подготовлен к этому аду». И теперь нет-нет, да и ощутит он себя действующим лицом какой-то книги. Смешно в его годы? Как знать...

«В Москве, на сценарном факультете были замечательные мастера: Габрилович и Вайсфельд, Туркин и Юнаковский.....

Когда пришли впервые на дачу к Габриловичу, замешкались у калитки. Неловко, у каждого по две бутылки водки. Ведь почти все 12 - весь курс - фронтовики! Спрятали в траву, вошли с одной, благопристойной. Сам старый Габр не пил, не курил, только сосал короткую трубочку. Но тут на веранду вышла его жена, окутанная табачным дымом, и из дыма басом раздалось презрительное:

- Фи! А ты говорил, у тебя студенты-фронтовики. Одна бутылка на всю ораву!

Пришлось бежать к калитке.

То было тяжкое время. Только за слово «сюжет» могли обвинить в формализме и с треском изгнать из института (что и было проделано с профессором Юнаковским за его книгу «Сюжет в киносценарии»).

Осторожный Габр, прикрыв дверь, наклонялся и говорил, как заговорщик:

- Все это мура собачья, ребята. Главное в искусстве - человек.

За это тоже могли быть «последствия». Курс был славный, впоследствии по их сценариям было снято 250 фильмов (такие, как «Отец солдата» и «Адъютант его превосходительства», «Алешина любовь» и «Когда деревья были большими», «В бой идут одни старики!»).

Учился бурно, с приключениями, выговорами, шумными отчислениями. И вместо свободного диплома (хотя и красного, с отличием) получил назначение в Молдавию: создавать киностудию. Так и родилась привычка. Проснулся - первый взгляд в окно: есть ли погода, будут ли снимать хроникеры? То была отличная школа жизни.

А затем Изольда Извицкая, знакомая по «Сорок первому», привезла в Киев сценарий «Костя - Катенька».

Меня пригласили, дали комнату, пообещали золотые горы. Я сдуру согласился, о чем до сих пор жалею. Почему? Да потому, что взяток давать не умею. Как загнали в конуру на 17 этаже, так и сижу там без воды, часто без света. Почему? Н-да. А как бы вам понравилось, если бы вашу жену (роль Прони в «За двумя зайцами») отклонили от загранпоездки в последнюю секунду. «Вы же русская, сами понимаете. Нужен национальный кадр». И поехал человек, не имеющий к картине отношения. Нет, это не сейчас. Это 30 лет назад!»

Список его фильмов внушителен. («Гори, моя звезда», «Катя - Катюша», «Молчат только статуи», «Разведчики», «В бой идут одни старики» (в соавторстве), «Если враг не сдается», «Ярость» (в соавторстве), «Женские радости и печали», «За твою судьбу», «Южный гром в тишине» - и многие, многие другие).

Сценариев написано около ста, поставлено - двадцать пять. Хороших, он считает, получилось 4 - 5 фильмов. Сейчас он много занимается прозой. Прекратил работу над несколькими сценариями и пишет их заново, уже как повести.

«Огромные возможности! Ты не скован жесткой технологией сценария, волен, как птица, в построении сюжета, описаниях героев, мест, событий. И ты - один на один с читателем. Сумел сделать - значит сумел. Нет... Тем более, убежден, что на 90% студии заполнены неквалифицированными, бесшабашными режиссерами, у которых за душой - ничего, кроме наглости и самоуверенности. А счастье, когда попадется настоящий Режиссер - оно так редко...

Но это я теперь, в старости, такой разумный. А в молодости... Кино ведь завораживает, ослепляет, гипнотизирует».

Были и закрытые картины, и решения Киевского горкома партии о том, что он - украинский Дудинцев, что он «идейно порочен», изображает в «кривом зеркале»... чего только не было. И все это - не бесследно, все бьет по сердцу, вот почему оно все чаще напоминает о себе. Так что, когда Леонид Быков попросил у него рекомендацию в партию, весь день гулял с ним по Русановке, отговаривал. И отговорил. Сам-то, по молодости, по наиву провинциальному вступил, а назад пути нет.

Все же святая наивность остается и в зрелые годы. Мальчишкой понял разницу между большевиками и Родиной, и пошел защищать ее. Уже пенсионером ринулся в Чернобыль, сколько мог помогал в ликвидации аварии. Имеет и звание Заслуженного деятеля искусств, награжден орденами, медалями, грамотами, ветеран войны, отличник кино и отличник милиции, ликвидатор второй категории... Впрочем, чего больше - наград или взысканий, он не считал.

Он закрывает глаза - и видит корабли в море. Они уходят к дальним неведомым манящим берегам. Он слышат глухой рокот турбин под палубой, чувствует запах моря, терпкий запах судовых машин. Как много было романтиков в его время. Как их мало сейчас, и морские бродяги превратились в заурядных тряпичников-спекулянтов.

Так ли это? Он верит, что нет.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №34, 15 сентября-21 сентября Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно