Кшиштоф Варликовский: "Желаю, чтобы россияне оставили вас в покое"

11 июня, 2016, 00:05 Распечатать Выпуск №21, 11 июня-18 июня

Польского режиссера Кшиштофа Варликовского сегодня называют одним из самых ярких, самых современных режиссеров мира. Его приглашают ставить во Франции, Германии, Нидерландах. Творческий мир Варликовского — необычный, особый, авторский. Он может удивлять, увлекать или раздражать, но никого не оставляет равнодушным.

Польского режиссера Кшиштофа Варликовского сегодня называют одним из самых ярких, самых современных режиссеров мира. Его приглашают ставить во Франции, Германии, Нидерландах. Творческий мир Варликовского — необычный, особый, авторский. Он может удивлять, увлекать или раздражать, но никого не оставляет равнодушным. 

В творческом заделе одного из популярнейших режиссеров мира — драматические спектакли: "", "Макбет", "Трамвай "Желание", "Африканские сказки Шекспира", "Гамлет", "Электра", "Роберто Зукко". Он также прославился как непревзойденный постановщик опер — "Дон Карлос", "Евгений Онегин", "Макбет", "Парсифаль", многие другие. 

Кшиштоф стажировался у Питера Брука и Ингмара Бергмана. Больше всего ценит свободу. Любит прозу Джона Кутзее. Свой путь к театру искал долго. Сейчас возглавляет "Новый
театр" в Варшаве, помещение которого до сих пор создают в старом заводском цеху...

— Господин Варликовский, с 2008-го вы возглавляете "Новый театр" в Варшаве. А, собственно, что для вас "старый театр"? Где именно для вас пролегает черта — между поколениями, идеями или, может, между эстетикой?

— Почему "Новый театр"… Это довольно простая история. В польской традиции есть театр современный, театр польский, театр новый. То, что предложили мы, — это была своеобразная инверсия, изменение порядка слов и перестановка акцентов: "Новый театр". Любое другое название казалось нам претенциозным. В конце концов, сейчас это просто старый цех, который приспосабливают под театр. Кроме того, "Новый театр" — это не совсем театр. У него есть подназвание — Международный центр культуры. 

Традиционно зрители идут в театр посмотреть драму; в оперу — слушать, собственно, оперу. Филармония, галереи имеют своих узконаправленных зрителей. Идея же "Нового театра" заключается в том, чтобы разные художественные события — концерты, спектакли, кинопоказы, творческие встречи и мастер-классы, чтения пьес и тому подобное — могли происходить в одном пространстве.

— В Польше пишут, что ваш театр, который сейчас ремонтируется, и помещение, в котором вы работаете, скорее похожи на киностудию... 

— Нашей главной идеей было выйти из "театра". Нам мешают все эти кресла, билетерши, гардеробщицы, буфеты… здесь это все не нужно. Речь идет о месте, которое было бы открыто в течение дня. А вечером там могли бы играть театральные спектакли, в другой вечер — концерты или чтения новой драматургии… Мы хотели избежать такого ощущения, как, например, здесь (мы на сцене театра), когда мы зашли и видим, что это театр: вот — сцена, там — зрительский зал. Вместо этого наше будущее помещение, и зал, который на самом деле является старым фабричным цехом, дает ощущение нового пространства, какой-то новой атмосферы! Хочется, чтобы мы входили в диалог с этой новой атмосферой — то ли в пределах концерта, то ли в пределах представления. Потому что уже сам этот цех является словно началом декорации…

— Ваш путь к искусству театра был довольно долгим: не удовлетворившись изучением истории, философии и литературы в Ягеллонском университете (Краков), вы продолжили обучение в Сорбонне, стажировались у Питера Брука. Почему, получив образование и пройдя стажировку, надо было еще окончить актерскую школу в Кракове?..

— У меня не было никакого четкого плана. Собственно, я очень долго искал себя. В то время Польша, как и Украина, была страной без перспектив. То есть лучшей перспективой тогда было высшее образование: пойти в университет и учиться-учиться-учиться. По возможности дольше! И не входить в конфликты с реальностью. Потому что о какой карьере тогда могла идти речь? Врача, юриста, университетского преподавателя. Все это меня не очень привлекало. Однако изучение общей истории и истории искусства, философии, древнегреческого языка, латыни, французской филологии — это вещи, которые открывают себя медленно и помогают развиваться, наполняться культурно.

В те времена очень много значили поездки за границу, где я столкнулся с другой цивилизацией. С совершенно другим миром, чем тот, в котором мы детьми в школе писали открытки нашим российским друзьям, а они нам присылали свои открытки. Это было такое наше маленькое счастье. 

Жизнь — это всегда открытие чего-то для себя, обучение, проверка, увлечение… Это культурное развитие. В определенный момент я понял, что университетский путь философских рефлексий — не то, на чем хочу остановиться. 

И вдруг в моей жизни появилось что-то совершенно неожиданное. Я очень полюбил театр. В студенческие времена — я из Щецина, а учился в Кракове — Краков изменил всю мою жизнь, прежде всего благодаря своему культурному предложению. 

— На каком театре вы выросли? Чьи работы произвели на вас впечатление и, возможно, повлияли на ваш сценический почерк? 

— Я видел работы ярчайших режиссеров того времени — Вайды, Яроцкого, Гибнера… Но это был период моей незрелости. Я не был человеком, который точно понимал свою цель. С 20 до 30 лет — период моего обучения — я искал, что же мне надо. Потом решил — театр. Это решение выпало на мятежные времена, потому что с 1981 г. начались забастовки в Гданьске. И первые два месяца у нас не было занятий. Проиходила учебная забастовка. Потому я ходил в университетскую библиотеку и читал запрещенные книжки. Там они были доступны. Такая романтическая натура. Однако ощущал в тот момент, что что-то начинается… Что-то переворачивается. 

Уже учениками средней школы мы четко понимали, что окружающая действительность, вся история — фальшивые. Поэтому, когда я смотрел спектакли, осознавал: они показывали совсем другую реальность — романтическую, и только намекали на что-то. Театр в те времена был аллюзивный и ассоциативный. Театр мог говорить на каком-то свободном языке, которым нельзя было говорить вне его. Это была свобода. Политическая свобода.

Если же мы говорим о нынешнем новом театре, то мне кажется, что мы говорим о месте свободы сегодня. И вот в каком понимании. Тот театр, который я видел в Кракове, — он был прекрасен, но он мне не нравился, потому что был не из своей реальности. Моя реальность была такова, что 18-летним юношей я просто хотел оттуда уехать. Из Польши. Как можно дальше. И забыть обо всем том ужасе.

— Но все же вы вернулись... 

— Собственно, я вернулся тогда, когда что-то начало меняться. 1989-й — это был год, когда вся система развалилась. Я начал учиться в театральной школе, и это был главный повод для моего возвращения. А еще — решение, что, возможно, я смогу сделать в Польше что-то сильнее. Потому что на самом деле я ничего не достиг бы, оставаясь во Франции. 

— Но что-то же вам в Париже нравилось? Чему вы научились у Питера Брука?..

— Многому. Здесь есть определенная особенность. Надо сказать, что у нас есть театральные гуру Востока. Например, Лев Додин. Да и, в общем, наша школа — польская, украинская, литовская — это на самом деле московская театральная школа.

Но, вернувшись домой, я застал непростую ситуацию. Все менялось: был Национальный театр с его большими текстами. А на улице — только вульгаризм! То есть после 50 или
60 лет коммунизма мы оказались в вульгарности. Весь Восток потерял свой духовный потенциал и стал вульгарным! Появился вопрос: как быстро мы сможем это изменить? Одним из орудий перемен является театр. В нашей ситуации — то ли украинской, то ли российской или польской — он всегда играл большую роль. Но теперь у него другая роль, чем тогда, когда он был политическим театром свободы. Тот театр не мог меня вдохновить. Однако меня вдохновила встреча рационального режиссера Запада, которым является Питер Брук, и метафизика с Востока: Кристман Люпа, Лев Додин… Рациональный человек — и с другой стороны религиозный, метафизический; с Востока и с Запада. Интересно оказаться между ними.

— То есть вы за театр эстетский, философский?

— Как вам сказать... Вот, например, одним из влиятельных представлений в Польше стал спектакль Кушнера "Ангелы в Америке", в которой рассказывается о женатом юристе-мормоне, чья жена очень хочет ребенка. Можно себе представить, что он мог бы быть католиком из Польши. И вдруг этот мужчина открывает в себе, что он — гомосексуалист! Поэтому бросает жену, уходит к другому мужчине, хочет вернуться к жене, снова решает не возвращаться… Наконец, хочет вернуться, а жена уже не хочет. В определенный момент этой истории герой звонит маме, потому что не решается сказать правду ей в глаза. Мама снимает трубку и отвечает: ты пьян, иди домой, и забудем этот разговор о твоей гомосексуальности! 

Так вот, о чем я говорю?.. Вместе с изменением системы в общество приходят какие-то новые вещи, мы перестаем быть просто рабочим классом, классовыми врагами, а становимся индивидуальностями, личностями. Госпожа является красивой женщиной 45 лет… а я 50-летний мужчина. Мы начинаем задумываться о себе. Хотим быть молодыми, волшебными, хотим выиграть жизнь как у голливудских звезд…

Ну, и между прочим возникает проблема, что какие-то там мужчины не до конца уместны в той роли, которую, по мнению общества, они должны играть. Тема гомосексуализма и личной свободы просто взорвалась в Польше и со времени изменений стала очень важной. Такова реальность. 

И она далека от романтики театра 20-летней давности, который показывал Мицкевича… Мы просто рассказывали себе, извиняюсь, о величии нашей колониальной истории, когда мы вам, украинцам, сели на голову, сели на голову литовцам и так далее. Но то были лучшие для нас времена! Мы были сильны, и все должны были с нами считаться. А теперь мы являемся подонками второго сорта… 

— Вы часто обращаетесь к классике, в частности к Шекспиру… 

— Весь мой театральный путь опирался на величайших мастеров, таких как Шекспир, Эврипид, Эсхил… Однако появились и Роберто Кольтес, Сарра Кейн, Кушнер — выдающиеся современные писатели. Я очень долго работал с классическими текстами, но показывал их в другой — современной трактовке.

— И добавляете к Шекспиру тексты Джона Кутзее?

— Кутзее — очень глубок и близок мне по философии восприятия мира. Дело вот в чем. С Шекспиром возникают проблемы даже у британских режиссеров, потому что должны что-то сокращать и следить за тем, чтобы не было потеряно содержание. А если решатся взять полный текст, то должны играть "Гамлета" пять с половиной часов! Кроме того, определенные шекспировские сцены написаны в форме и жанре, которые подходили своему времени. Теперь это уже не смешно, и даже не жанр… А следовательно, каждый раз работа с шекспировским текстом — это попытка понять, о чем же написана пьеса. Потому что если "Укрощение строптивой" — не об усмирении женщины мужчиной… это комедия. Мы всегда смотрели на "Укрощение…" как на что-то смешное и никогда не усматривали в нем чего-то неприемлемого. Но, присмотревшись внимательнее, увидишь, что мужчина просто издевается над женщиной, вплоть до полного лишения ее собственной воли. Она становится просто исполнительницей его приказов! Это — очень противоречивая проблема. Женщины до
XIX в. были полностью подчинены мужчинам. Но борьба за полное равенство все еще не завершена. И вот вопрос: следует ли показывать смешное "Укрощение строптивой" Катарины, которая сначала раздражена, а потом обожает своего мужа? Но такое мышление — современно для Шекспира, для нас — уже иначе.

— В ваших спектаклях тексты и контексты заходят в диалоги и споры… Критики отмечают, что иногда от напряжения режиссерской мысли даже забываешь о "театре"... О чем чаще всего вы хотите говорить со зрителем?

— Хороший вопрос. Будем ли принимать во внимание зрителя вообще? Потому что мы можем остаться в Шекспире, а можем говорить и в нашей реальности. Театр — это не какая-то неожиданная и незапланированная, встреча. Это не цирк, где артист нас развлекает своими фокусами. Театр — это глубокое погружение. Он может войти глубоко в нас, в наши проблемы. Именно поэтому теперь нет представлений без контекстов. И нет автора, у которого не было бы контекста. А темы часто возвращаются. Режиссер выражает себя через спектакль и через выбор пьесы определенного автора. Темы… ну, есть еврейская тема, есть тема матери, одиночества, тема "инакости", история темнокожего, тема женщины…

— Вообще, иногда театр нуждается в оппоненте. Чтобы говорить со зрительским залом, надо знать, с кем и с чем бороться. 

— В Польше, например, определенной проблемой является церковь. Церкви важно, чтобы бы госпожа была одета так, как она хочет. Чтобы вела себя, как она диктует. Если забеременеете — обязательно должны родить ребенка. Церковь решает за вас все! То же самое касается и мужчин. В определенный момент, в коммунистические времена, государство боролось с церковью. Но ему не удалось победить, потому что церковь была очень близка к народу. И власть должна была с этим мириться. В конце концов, сегодня мы видим в России, как православная церковь идет бок о бок с Путиным. Они договорились. То же самое можно сказать и о нас: церковь хочет договориться с властью. И сейчас мы входим в период, когда наш президент избран католическим большинством. 

Понимаете, наша свобода была ограничена коммунистической властью. А теперь ее ограничивает церковь. Но мы не должны чувствовать себя винтиком большой машины! Собственно, речь идет о том, чтобы сказать этим людям: вы — свободны! Теперь вы можете быть свободными. Постарайтесь воспользоваться этим. И поймите, в чем заключается это счастье! 

Я из поколения, воспитанного еще в коммунистические времена. И последних 20 лет пытаюсь найти себя, свою собственную свободу. Отбрасывая поочередно церковь, власть, много разных вещей. И в театре я встречаюсь уже не с коммунистической массой, а с индивидуальностями, с отдельными людьми, абсолютно разными. Мне нужно сказать что-то каждому!

— Вы ставите оперы в разных странах мира — во Франции, Нидерландах, Израиле, Германии. Что скажете тем, кто говорит: дескать, опера как жанр умерла еще в ХІХ в.? 

— О нет! Настоящая опера только начинается в ХХ в.: Барток, Шимановский, очевидно перед тем были Чайковский, Берг, Штраус. Мы понимаем, что опера когда-то была придворным развлечением. И был золотой век, продлившийся вплоть до войны. Война зарезала оперу, потому что, оказывается, Вагнер совершенно скомпрометирован, и Штрауса нельзя было играть. Можем слушать только Чайковского. :) 

Изменения пришли после войны. В оперу начали входить режиссеры-инсценизаторы, такие как Питер Брук… Несколько великих режиссеров, изменивших театр. Язык оперы — универсальный, ведь в основном мы работаем с произведениями, популярными во всем мире. 

В отличие от этого театр — явление локальное. Вы восхищаетесь в Киеве или Львове своими режиссерами, мы здесь — своими, а немцы — своими. Очевидно, есть несколько режиссеров — международных звезд. Брук мог объездить весь мир. Но другие — это звезды Киева, Кракова, Штутгарта или Лиона.

— Простите, а почему украинского композитора Николая Лысенко не ставите? 

— Должен сказать, когда восемнадцатилетним я хотел уехать из Польши, то ненавидел все польское. Хорошим примером был для меня Гомбрович, который говорил: "Ты свободный человек, а не поляк, католик, патриот, романтик…" Это то, что я чувствую в плане моей польскости. В этом смысле украинскость меня тоже не интересует. Меня интересуете вы, и вы, как и другие люди. Это увлекательное приключение. Встретимся ли, начнем ли разговаривать, полюбим ли друг друга...

И театр должен принадлежать времени, в котором мы живем. Не служить двору, власти, церкви, национальному делу или оппозиции. Сегодня театр должен служить вам и мне. Людям! 

Желаю, чтобы россияне оставили вас в покое. Чтобы вы как-то пришли в себя, и вам просто было хорошо, возможно впервые в истории. Как и полякам. Потому что нам никогда не было хорошо. Давайте сделаем себе хорошо. Дадим себе немного свободы!

Из досье 

Кшиштоф Варликовский родился в 1962 г. в городе Щецин (Польша). Изучал историю и философию в Ягеллонском университете, позже — историю античного театра в Париже. Окончил Государственную высшую театральную школу в Кракове. Был ассистентом таких выдающихся режиссеров, как Кристиан Лупа, Ингмар Бергман, Джорджо Стреллер. Активно ставит драматические и оперные спектакли — как в Польше, так и за рубежом. Лауреат европейской премии "Новая театральная реальность" (2008 г.). Особая благодарность за подготовку материала — телеканалу "Перший.UA" и Польскому институту в Украине. 

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №2, 19 января-25 января Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно