ZN.ua
Зеркало недели не подводим с 1994-го года
Продолжается поиск

Не чихайте от пыли веков

Екатерина Щеткина
Автор Екатерина Щеткина Эксперт, журналист, писатель, автор книг «Хроніки Томосу», «Любомир Гузар. Хочу бути людиною»

Интересно, как Ватикану удалось вышколить своих патеров, чтобы у них не чесались руки подмалевать ...

Интересно, как Ватикану удалось вышколить своих патеров, чтобы у них не чесались руки подмалевать поблекшего Джотто акриловыми красками или перестроить церковь Святого Климента, у которой фронтон уже вровень с асфальтом? Не благолепно, знаете — церковь в яме. Но не перестраивают. И изображения Христа и апостолов в виде ягнят не зарисовывают, хотя такие изображения были запрещены еще в Средние века. Это все наследие — церкви, народа, мира. Владение этим наследием — честь и доход. Сохранение — долг и, опять-таки, дело чести. Светская власть тоже не стремится сбросить с себя бремя заботы о памятниках. Конечно, они требуют вложений, но и доход приносят немалый. О чести сказано достаточно.

Совсем другое дело у нас. У государства традиционно нет денег «на культуру», и оно готово отдать все всем, только чтобы избавиться от ответственности и расходов. Церкви чего-то не хватает — то ли понимания, то ли желания, то ли чувства преемственной связи с собственной тысячелетней историей, то ли еще чего-то — чтобы хранить собственные ценности. Между этими двумя равнодушными остается тонкая прослойка тех, кому по призванию и профессиональной принадлежности дорога пыль веков. Музейные работники уже давно ведут фактически единоличную войну за выживание уникальных исторических памятников Украины. Иногда им везет — они находят общий язык с новыми владельцами/пользователями памятников или единомышленников в общине. Но случается это нечасто. Во всяком случае, на прошедшем на этой неделе круглом столе, посвященном выживанию национальных заповедников «София Киевская» и Киево-Печерская лавра, в их выступлениях звучали истерические нотки.

Нам, видимо, безразлично наше прошлое. Пыль веков вызывает у нас аллергию. Иначе трудно объяснить происходящее. Как люди, чьи предки поколениями ходили в эту церковь — крестили детей, венчались, отпевали близких, — своими руками уничтожают ее. Об этом не хочется писать и даже думать, но видимо, надо. То, что происходит — мягкая аналогия разрушения церквей 20—30-х годов. Ведь те, кто тогда подкладывал под стены взрывчатку, тоже были крещены, возможно — венчаны, возможно — выпускники церковно-приходских школ. Мы их духовные наследники. Восемьдесят лет не просто атеизма — дегуманизации, перемешивания населения, выкорчевывания всех, кто способен был думать и сопротивляться, в общем, негативной селекции, сказалось на нас сильнее, чем нам, может быть, хотелось бы. Я не верю в теорию заговоров. Я не верю, что есть какой-то политический заказ на уничтожение украинских святынь со стороны любого по счету Рима. Это было бы слишком хорошо: вот снова пришли злые дяди, которым не нравится, что на нашей земле остались какие-то осколки святынь и былой славы, напоминающей, «откуда есть пошла...», все сравняли с землей и застроили новоделами. Все несколько хуже: дяди, конечно, злые, но они просто хотят стричь купоны. А это мы сами, своими руками, как в 20—30-х и позже, разрушаем и строим по их «генплану» космополитический, безликий Киев и точно такую же Украину, которая, ввиду безликости, не заслуживает отдельной строки в мировой истории. Мы сами и стираем эту строку под вопли ораторов — как в рясах, так и в пиджаках — о нашей духовности, великом прошлом, возрождении и прочих химерах. Химерах, потому что материальных подтверждений святости этой земли остается все меньше, а нематериальные стремительно вымирают, почти не оставляя наследников.

Это в Киеве. О том, что происходит в регионах, не хочется даже писать. С одной стороны, батюшка всегда сумеет «договориться» с местным чиновником. И совсем не обязательно, что за взятку — не думайте о них так плохо. Просто за отсутствие проблем. Ну кому захочется за свою скромную чиновничью зарплату влезать по уши в суды, а возможно, даже в мордобой в приходе? Чиновникам отделов и управлений по делам религии межконфессиональных проблем хватает, чтобы они еще памятники блюли. Особенно учитывая то, что «блюсти памятник» — совсем не просто. Начиная с того, что охранный договор, который должна заключить с приходским священником государственная власть в случае, если он пользуется памятником архитектуры, может годами лежать неподписанный и, соответственно, не выполняться. А может и вовсе курьез выйти — договор подписан одной общиной, а пользуется церковью другая. Да если и подписан — надо же регулярно проверять, выполняется ли он, то есть проводить жизнь в разъездах по области, в сопровождении эксперта, по возможности.

Когда происходит где-нибудь на Галичине пожар, лишающий нас очередного памятника деревянной архитектуры, это означает, как правило, либо то, что церковку «не поделили», либо — и последнее время все чаще именно это — что она так или иначе не удовлетворяет общину и ее проводника. Проблема в том, что владение памятником зачастую для общины не честь, а напасть. Статус памятника связывает руки — ни тебе пристройку сделать, ни внутри акриловыми красками образа подмалевать, ни в красивый сиреневый цвет покрасить. Вот в соседнем селе новую построили — большую, кирпичную, чисто тебе чворак под бляхой — еще и внутри все в золоте. А у нас, как у оборванцев — блеклая, обшарпанная, деревянная, люди все внутрь не помещаются. Дальше возможно несколько путей развития ситуации. Проще всего, разумеется, устроить «неполадки с проводкой». Церковь старая сгорит, новую построим — как нам нравится. Можно поступить сложнее, но перспективнее. Обложим нашу деревянную церковку кирпичом. А потом то, что внутри, разберем, перенесем на другое место, и вот, пожалуйста: была у нас одна церковь, а теперь две. Собрать, впрочем, получается не всегда. Чтобы грамотно разобрать, перенести и собрать деревянную церковь, нужны специалисты. А на них у нас принято экономить. Часто случается и вовсе несообразно. Церковь обшивают жестью из лучших соображений — так и «файно», и, по мнению общины, «лучше сохранится». Но, закономерно, дерево начинает гнить, и памятник разрушается.

Есть своя специфика в отношении каждой из основных конфессий Украины к сооружениям-памятникам, попадающим к ним в руки. К сожалению, у всех, как правило, не складывается с сохранением. Возможно, с точки зрения священника утилитарное отношение к храмовому сооружению и его внутреннему и внешнему облику — это правильно. Назначение церковных интерьеров — располагать к молитве. И если это вредит сохранности памятника, тем хуже для памятника. Другое дело, что о том, располагает или не располагает, о степени «благолепности» судит или священник, или особо активные представители общины, и памятники таким образом становятся заложниками их вкуса и понимания, уважения к исторической ценности объекта, попавшего к ним в руки. Оставим тему образовательного и культурного уровня священников в стороне — среди них встречаются как тонкие и умные люди, так и настоящие мракобесы. Но то же самое можно сказать обо всем нашем обществе. И нередко случается — община, которой священник не позволил сделать с церковью то, что миряне считали нужным, выживает священника с прихода, а следующий, помня о горькой участи предшественника, закрывает глаза на затеянный общиной «евроремонт». Бывает, впрочем, и наоборот — инициатором наведения «благолепия» в старинной церкви выступает сам священник.

Реституция церковного имущества — узел проблем. Даже если оставить в стороне вопрос о том, кому что отдавать. Дело в том, что вопрос, «отдавать ли», с некоторых пор не ставится. Созданный еще в донезависимые времена список церковных сооружений, не подлежащих передаче церкви, был, конечно, неоправданно раздут. В течение десяти лет он постепенно истощался и в конце концов был отменен вовсе. С 2002 года отдавать можно все. Прогрессивная общественность приветствовала эту отмену так же, как указ президента Кучмы о реституции церковного имущества. Что ж, справедливость должна торжествовать. Но, восстанавливая в правах церковь, государство ущемило интересы всех — в том числе верующих — граждан, не обеспечив ни де-юре, ни, главное, де-факто сохранности всех тех ценностей, которые оно так ретиво кинулось отдавать без счета и разбора. При желании это можно было сделать, никого не обидев — ни памятники, ни церковь. Надо только принять соответствующие законы, определить меры пресечения при невыполнении и иметь твердое намерение все это соблюдать, не отвлекаясь на сопли и вопли о «духовности» и «бездуховности».

Для тех случаев, когда «отселить» музей нельзя было ввиду того, что сама церковь — внутренне и внешне — представляла собой музей, чиновники придумали самый плохой вариант из всех возможных. Хотя уже имели негативный опыт так называемого совместного использования и знали, что ничего, кроме конфликтов, это «решение проблемы» не порождает. Ущербная идея совместного пользования музеем и общиной в ее нынешней форме относительно приемлема для церкви и совершенно неприемлема для музея. Многие священники с удовольствием принимают идею совместного использования с музеем или заповедником. Охранный договор, впрочем, подписывать не спешат — зачем себя ограничивать? Ведь в случае совместного использования бремя расходов — от коммунальных до реставрационных — несет музей. А община только пользуется. Так, как она считает нужным. Интересы общины и музея противоположные. Общине надо, чтобы «благолепно» и все по канону — свечи, паникадила, лампады, хоровое пение, чтобы людей приходило побольше и доступ был круглые сутки. В общем, с точки зрения церкви — вполне законные желания. Но для памятника это неприемлемо — свечи и паникадила дают копоть, толпы народа отирают стены, постоянно открытые двери приводят к нарушению температурного режима и режима влажности, хоровое пение вызывает вибрацию и т.д. О «благолепии» — не будем, потому что становится совсем грустно. Один из столичных священников, с неудовольствием рассматривая старинные («облезлые», как он выразился) росписи, показал на одну из них и сказал: «У этого, например, нос совсем стерся. Как можно молиться святому без носа?». «Может, издевается?» — думала я. Какое отношение нос имеет к молитве? Он же святой, а не Сирано де Бержерак. Но он не издевался. Он твердо знает, что церковь — Дом Господень. А значит, должна быть «красивая» и «правильная». Как он это понимает, разумеется.

Музейные работники в подобных случаях оказываются в незавидном положении. Они действуют против довольно слаженной, мощной и пассионарной организации, каковой является церковь. Действия священника трудно оспорить у его начальства, ведь епископ чаще всего прекрасно знает, что делает священник, и одобряет его действия. А если это решение не священника, а общины — тут даже епископ не рискнет топать ножкой. Церковники не просто «берут свое» (как им кажется), но при этом иногда намеренно ведут себя подчеркнуто по-хозяйски: это наше, захотим — с кашей съедим. В то время как начальство музейных работников — министерские чиновники — зачастую старается не вмешиваться. Зачем им неприятности? И дело не в том, что чиновник действует по принципу «кабы чего не вышло», а кроме того, имеет не такую уж высокую зарплату, чтобы лишний раз напрягаться, а кроме того, вынужден искать источник дополнительного дохода, в чем ему с готовностью помогают заинтересованные лица. Дело в том, что церкви в свое время пришлось (или удалось) прочно интегрироваться в государственную машину. Это, конечно, ставит церковь в зависимость от государства, да. Но и наоборот: церковная дестабилизация немедленно оборачивается дестабилизацией политической. Поэтому когда начинаешь говорить на эту тему с чиновниками Минкульта, например, они лишь возводят глаза к небу.

Во время круглого стола каждое выступление было поводом уронить слезу. Но если выступления музейных работников вызывали жалость к ним и памятникам, то выступления представителей разнообразных организаций — жалость к нам всем. Член национальной комиссии ЮНЕСКО Максим Стриха был кругом прав, когда говорил о масштабах потерь, угрозах наследию и о том, что это никуда не годится. Но ЮНЕСКО — не последняя по авторитетности организация. Может, через нее можно было по крайней мере попробовать повлиять на украинскую власть и ее политику равнодушия к собственной истории? А президент Национальной комиссии по культуре и духовности Мыкола Жулинский правда впервые услышал о том, что памятники находятся в плачевном состоянии? Создается впечатление, что все эти «культурные комиссии» — просто удобная синекура для отечественной интеллигенции. Почетно и ни к чему не обязывает.

В результате ситуация с памятниками тупиковая. Складывается впечатление, что сохранность музея — личная проблема музейного работника. Что именно ему «больше всех надо». Пока они бьются над тем, чтобы выполнить свои функции хранителей в предельно недружественных условиях, власть покупает у церкви за имущество и, главное, невмешательство в то, как она его использует, политическую поддержку (когда припечет) и относительную церковную стабильность (все остальное время).

Народ, как водится, безмолвствует…

Поделиться
Заметили ошибку?

Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter или Отправить ошибку

Добавить комментарий
Всего комментариев: 0
Текст содержит недопустимые символы
Осталось символов: 2000
Пожалуйста выберите один или несколько пунктов (до 3 шт.) которые по Вашему мнению определяет этот комментарий.
Пожалуйста выберите один или больше пунктов
Нецензурная лексика, ругань Флуд Нарушение действующего законодательства Украины Оскорбление участников дискуссии Реклама Разжигание розни Признаки троллинга и провокации Другая причина Отмена Отправить жалобу ОК
Оставайтесь в курсе последних событий!
Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Следить в Телеграмме
Вас заинтересует