Юрий Издрык: от "Четверга" до "ежедневно"

28 декабря, 2015, 19:02 Распечатать Выпуск №50, 28 декабря-15 января

Юрий Издрык "Щоднявіршик" — одна из самых мистических фигур современной украинской литературы. Он редко появляется на модных тусовках, не ведет постоянных колонок в популярных СМИ, как это делает большинство его коллег, и избегает любых "программных" — и по форме, и по содержанию — высказываний, которые, как считается, приличествуют классику. Его трудно воспринимать как классика. Не потому, что он для этого "слишком мало сделал", а потому, что так и не забронзовел, не усвоил высокомерную интонацию и вообще все время в поиске, хотя, казалось бы, человек с таким послужным списком мог бы уже почивать на лаврах.

 

Говорят, не каждый день встретишь живого классика. Не верьте. Во всяком случае, одного из живых классиков украинского постмодерна можно встретить почти ежедневно. И именно в том виде, в котором должен существовать почти идеальный, в представлениях эпохи Романтизма, поэт — в стихах. 

Юрий Издрык "Щоднявіршик" — одна из самых мистических фигур современной украинской литературы. Он редко появляется на модных тусовках, не ведет постоянных колонок в популярных СМИ, как это делает большинство его коллег, и избегает любых "программных" — и по форме, и по содержанию — высказываний, которые, как считается, приличествуют классику.

Его трудно воспринимать как классика. Не потому, что он для этого "слишком мало сделал", а потому, что так и не забронзовел, не усвоил высокомерную интонацию и вообще все время в поиске, хотя, казалось бы, человек с таким послужным списком мог бы уже почивать на лаврах. Но вместо этого он осваивает все новые и новые территории — попсовые пространства соцсетей и "живого" музицирования.

Так что не таинственная уединенность и не былая слава "станиславского феномена" наиболее интересны в Издрыке. Самое интересное именно это — его фантастическая способность избегать жестких рамок и определений. Любые попытки "классифицировать Издрыка" обречены на провал. Он, кажется, чуть ли не единственный украинский писатель, который может сказать о себе: "формат ловил меня, но не поймал".

— Юрий, стихотворения в ленте Фейсбука — не то чтобы диковина. Время от времени люди постят стихи — свои или чужие. Впрочем, когда речь идет о поэзии на ФБ, первое имя, которое приходит в голову, — твое. Потому что, кажется, в украинском ФБ ты единственный, кто поддерживает собственную "ленту стихов" почти в ежедневном формате. Это какое-то проявление верности самиздату? И почему именно стихи? Ведь Издрык — прежде всего живой классик украинской постмодерной прозы.

— Проза закончилась. Я не могу ответить на вопрос, как заканчивается проза и начинается поэзия, — просто меня поперло писать стихи. Я начал продуцировать рифмованные тексты с каким-то графоманским воодушевлением. Мне писалось — я писал. И выкладывал то, что писалось, в Интернет — сначала на ЖЖ, потом началась эра Фейсбука. 

— Это была своеобразная "обкатка" перед изданием книги?

— Вообще не было речи о каких-то книгах и изданиях. То есть частично эти тексты куда-то попадали. В Underworld, например, или в "Таке". Но с тех пор сборники для меня стали побочным продуктом — творческий процесс в основном связан именно с ФБ. Хотя и сборники выходят постоянно — но я не пишу "для сборников". В сборники идет то, что уже было опубликовано у меня на стене.

Должен сказать, это со мной произошло очень своевременно — то, что я пишу сейчас, по формату очень подходит именно под современные соцсети. По крайней мере, если речь идет о ФБ — ВКонтакте я не бываю, там совсем другая публика. То есть это я не бываю, а моя поэзия там тоже есть — существует фан-клуб, который постит туда мои стихи, но сам я к этому отношения не имею. Тексты свои публикую в ФБ и, параллельно, по привычке — в ЖЖ. 

Я говорю об этих изменениях "своевременно", потому что очень изменился за последние годы темп восприятия. Проза осталась в основном в ЖЖ. Формат ФБ для прозы не очень подходит. А есть еще, говорят, Твиттер — хотя я лично вообще не понимаю, для чего он существует. Впрочем, на ФБ есть свои исключения. Я вот некоторое время следил на ФБ за постами Чепиноги. Довольно большие тексты, как для ФБ, но очень крутые. Почти Гашек. Но в целом, два монитора — это максимальный объем, который готов потребить обычный читатель. 

На ФБ пост задерживает внимание на три секунды. За эти три секунды он или уйдет в небытие, или "зацепит" кого-то. Если к посту добавить картинку — это дополнительный способ привлечь внимание. Когда я писал для ЖЖ, для каждого текста делал в фотошопе иллюстрацию. Для публикаций в ФБ просто беру какое-нибудь изображение из сети, более-менее соответствующее очередному стихотворению. А по объему 6–8 строф — это максимальный размер стиха. Оптимально, по мне, 3–4 строфы — это и есть так называемый формат обычного фейсбучного поста. Но, как оказалось, этого мне вполне достаточно для очередного высказывания. 

— Это был какой-то очередной постмодерный эксперимент — с привлечением медиа, коллажа и т.п.?

— Нет, даже в мыслях не было. Для меня ФБ — это инструмент. Это площадка, посредством которой я выхожу к читателю. Непосредственно. Ежедневно. Без общения с издателем, поиском каких-то компромиссов по поводу того, какой должна быть книга, роялти, презентация и все остальное. Меня лично вообще не особо возбуждает возможность издать еще одну книгу, если есть возможность публиковаться на ФБ. У меня уже есть полочка, заполненная моими книгами. Одной больше или меньше — без разницы. Мне не очень важно, как это видит издатель или критик. Мне важно, как это воспринимает читатель. И здесь ФБ дает все необходимое. 

Поначалу, когда начался весь этот графоманский "гон", мне было интересно увидеть реакцию публики. Как широкой, так и специфической. Мне было интересно, что со мной происходит — приступ чистой графомании или это чего-то стоит? Наблюдал, как люди заходят на мою страницу, ставят лайки, комментируют, распространяют стихи, количество этих людей с каждым разом увеличивается, образовывается определенный круг "своих", узнаваемых читателей, к отзывам некоторых из них начинаешь прислушиваться... А когда увидел среди читателей, отмечавших мои стихи, таких людей, как Катя Калитко, Андрей Бондарь, Юрко Позаяк, мнение которых для меня много значит, — понял: то, что я делаю, имеет право на существование.

Привлекательность публикации на Фейсбуке в том, что ты получаешь реакцию читателя сразу и непосредственно. Ты видишь своих постоянных читателей — кто постоянно читает, лайкает, распространяет. Ты видишь, что именно им понравилось. Какие комменты оставили.

— Ну разве это не коллаж? Посреди многочисленных стаканов, брошенных министром в губернатора, десятка постов о "еврозраде", входящих в клинч с еврооптимистами, посреди сводок с фронта и волонтерских просьб об очередном тепловизоре появляется стихотворение, после которого каждый что-то может написать "от себя" и вступить в полемику с автором. По закону соцсетей.

— Нет-нет. Я никогда не вступаю в полемики и вообще не отвечаю на комменты. Никогда вообще. И не играю во все эти "баны" и "расфренды" — за все время я удалил только двух каких-то особо клинических типов, да и то только потому, что они свои записи публиковали на моей стене собственно как записи, а не как комментарии. Это, так сказать, нарушало чистоту концепта. У меня на стене — только стихи и отзывы читателей. Это мои правила. Сам я ни в какие обсуждения не влезаю, воздерживаюсь от высказываний на злободневные темы, игнорирую флешмобы, да и вообще крайне редко комментирую или распространяю чужие записи.

Что же касается постмодерности такой практики и таких произведений, скажу следующее: конечно, в моих стихах нередко появляются какие-то явные или скрытые цитаты, заигрывание с чужими текстами, аллюзии на известные произведения из других художественных сфер — то есть все то, что принято считать признаками постмодерна. Однако дело в том, что моя нынешняя аудитория, судя по тем же комментариям, находится в совершенно другом поле интертекстуальной компетентности, соответственно, цитаты не узнаются, аллюзии не прочитываются. Я, по сути, работаю с простыми художественными высказываниями, где любой подтекст — лишь дело читательской интерпретации. Кажется, в этом всем осталось очень немного постмодерна.

— Впрочем, твой старт состоялся именно на поприще постмодерна, и именно там ты приобрел незаурядный литературный вес. Сейчас вот составляешь том избранной прозы. Туда войдут те знаковые тексты, с которых все начиналось в украинском постмодерне?

— Туда должно войти все. Вся моя проза. В связи с этим я сейчас ее перечитываю. И, если честно, чувствую тихий ужас: кто и когда решил, что я заслуживающий внимания писатель, кому пришло в голову, что это хорошая литература, зачем и как это вообще можно читать? За исключением нескольких произведений я не вижу там того, что сам считаю хорошей литературой.

— Ну, все еще можно исправить — на то и переиздание. Не каждому классику дается шанс править самого себя. 

— Нет, нельзя ничего исправить. Книги — как дети, они тебе не принадлежат, их надо отпускать. И давать возможность жить собственной жизнью. Пытаться исправить что-то в тексте, который живет в читательских интерпретациях несколько десятков лет, — то же самое, что припереться домой к взрослым детям и учить их правильно жить. Нельзя ничего исправлять. Надо "отвечать за базар" — что сказано, то сказано.

Это моя личная точка зрения. Однако это точка зрения не только писателя, но и читателя — я не люблю замечать изменения в любимых текстах. Вот, например, "Індію" Андруховича, которую я очень ценю и люблю читать наизусть, не воспринимаю в более новых редакциях, а только в той, самой первой, которая так поразила в свое время.

То есть как писатель я понимаю, что правки уместны, и новые слова, возможно, более точны, однако как читатель — горячо протестую.

Но ужас ситуации даже не в том, что я ничего не исправляю. Я сейчас просматриваю собственные тексты и вижу, что там отдельными вмешательствами ничего не исправишь. Я вообще не понимаю, как люди все это читают. И зачем они это делают. И зачем кто-то это издал. Ну, может, "Воццек" еще содержит в себе, кроме постмодерных игр, какую-то живую эмоцию... Несколько эссе приличных есть, каких-то два-три юношеских рассказа. И все! Теперь, когда есть временная дистанция, я это хорошо вижу. 

— Этот ужас вряд ли оправдан. То, что вы делали тогда, — весь ваш "станиславский феномен" — оказало колоссальное влияние на украинскую литературу. Что бы теперь об этом ни говорили высоколобые критики. Которые, впрочем, и тогда вас не жаловали. 

— Дело в том, что тогда это было не так уж и сложно — сделать что-то интересное и произвести впечатление. Мы пришли на совершенно пустое место. Мы просто ворвались туда и заняли нишу украинского постмодерна. Там мы делали то, что хотели, и все, что хотели. Однако у нас не могло быть того, что считается существенным в постмодерне, — деконструкции модерна. Ведь как деконструировать то, чего почти не было в то время? Собственно, ниша украинского модерна до сих пор полупуста. Ну, вот разве что, может, Жадан с Прохасько теперь ее заполняют. 

— Как ты относишься к нынешней критике "станиславского феномена" как чего-то несерьезно-игрового, провинциального, переоцененного?

— Ну, из столицы все выглядит провинциальным и переоцененным — ведь все судьбоносное обязательно должно происходить в столице, да? Но оно происходило именно во Франковске. Тогда тут просто взорвалась художественная активность. Я уже устал это повторять: "станиславский феномен" — это не сугубо литературное явление, которое можно свести к фамилиям Андрухович, Прохасько, Ешкилев и еще нескольким. Это сейчас "феномен" выглядит как сугубо литературный, а тогда речь шла и о музыке, и о визуальных искусствах, о поисках новых форм организации художественного пространства и коммуникации. 

Многие люди из разных сфер были в этом задействованы. Акцентированного литературоцентризма в оценке феномена добавило, конечно, существование журнала "Четвер". Перечень дебютировавших в нем поражает. Большинство нынешних литературных "имен на слуху" — как первостепенных, так и второго ранга — впервые засветились именно в "Четверге". Этот журнал, вообще те время и место оказались очень продуктивными, как бы критики теперь к этому ни относились. "Четвер" был и стартовой площадкой, и территорией, на которой творилось что-то новое и ужасно интересное. Совершенно новое, совершенно отличающееся от того, что происходило или, скорее, не происходило в официальной литературной тусовке. В столице в частности. 

И была еще вторая волна "станиславского феномена", которой вынесло на свет божий Катю Бабкину, Софию Андрухович, Таню Малярчук и многих других. И были интересные музыкальные проекты — "Перкалаба", "Рура", "Пан Пупец". И яркие художники — упомяну хотя бы Евгения Самборского. Это была вспышка, мы в нее попали и стали "феноменом". Закончилось. Теперь Франковск — это болото какое-то. А большинство из этой второй волны "станиславского феномена" разбрелись по мирам и вполне хорошо в этих мирах функционируют. Вот и все, что я знаю о "станиславском феномене". А провинциальный он или нет — какая мне разница?

— Однако я, например, не ощущаю, чтобы именно столица, Киев, теперь определяла литературную моду, как это когда-то было с Франковском или со Львовом. Вообще с литературными модами сложно — их, наверное, должны определять премии. А здесь единственный тренд, замеченный в последнее время, — то, что украинские писатели все меньше присутствуют в пространстве российских премий, и все больше — в пространстве западных.

— Это естественно. И это процесс взаимозависимый. Премии, равно как гранты и стипендии, — это значительная часть существования писателя. Украинского, по крайней мере. Потому что это то, за что можно жить, и при этом заниматься именно литературой, а не поиском подработок. У нас же такая ситуация, при которой издать книгу — вовсе не означает, что это поможет физическому выживанию писателя. Писатель в Украине может выживать и заниматься сугубо писательством, собственно, только тогда, когда получит стипендию, грант или премию. Поэтому вопрос премий так чувствителен. И совершенно справедливо — речь идет в первую очередь о западных премиях и грантах. Потому что украинских премий немного, грантовых программ — еще меньше. А нередко наша премия — это не столько материальная помощь, сколько минус в карму и повод для окололитературных распрей. Поэтому остаются зарубежные — Ангелус, ВВС или Премия Конрада. Впрочем, вокруг них также постоянно возникают распри и споры. Что свидетельствует, как по мне, об одном: премий все еще слишком мало, писателей все еще слишком много.

— Все же по поводу российской литературы — кажется, мы расходимся не только "по премиям", но и по читательским предпочтениям. В начале конфликта была целая полемика: стоит ли покупать российские книги? Но теперь она утихает, и, кажется, не потому, что мы все же решили "не поддерживать российского производителя", а потому, что читать их книги стало откровенно неинтересно.

— Мне тоже неинтересно. И не "в последнее время", а дольше. Когда-то ждал, например, очередную книгу Пелевина. Но после "Бэтмана Аполло" этого автора практически невозможно читать — конвейер, мертвечина, скука. Было время, когда российская литература была определенным ориентиром, а самые яркие авторы диктовали моду, создавали тренды, да и самая новая западная литература доходила в основном в русских переводах. Давно это было. Закончилось. Не могло не закончиться.

— Среди писателей сейчас очень популярный жанр — колонки на социально значимые темы. Но ты, собственно, чуть ли не единственный из "живых классиков", кто до сих пор избегал славы еще и колумниста. Это принципиальная позиция — не высказываться на чувствительные темы, как и не писать комментарии на ФБ?

— Ну, колумнистика для писателя — это прежде всего подработок, конвейер, фабрика, а не способ самореализации. А что касается моего отсутствия в этом пространстве, то тут вот в чем дело. Во-первых, я сомневаюсь, нуждаются ли вообще СМИ в каких-то колонках-рефлексиях на социально значимые темы от такого мизантропа, как я. Во-вторых, вести колонку — это определенное обязательство, это предусматривает необходимость как минимум раз в неделю написать какой-то текст. Даже если не о чем писать. Потому приходится следить за новостями, общественными событиями, политикой, чтобы найти тему и быть в теме. Это не только истощает, но и в некоторой степени форматирует твою жизнь. Потому что так нормально меня не интересуют общественные события, я не чувствую ничего, кроме безразличия и отвращения, наблюдая за окружающим миром, и мне вообще не хочется высказываться по этому поводу. К тому же я в последнее время совсем не могу писать прозой. А чтобы писать колонки в стихах — это надо быть Дмитрием Быковым. У него есть такой талант — "стихослагательство на злобу дня". Я пока так не умею. А если речь идет о желании присутствовать ежедневно в медиапространстве — так его могу спокойно удовлетворить публикацией в ФБ. 

— А какие желания ты удовлетворяешь DrumТиатром? Это попытка оставаться в тренде? Как Андрухович гастролирует с "Карбидо", Жадан — с "Собаками в космосе", так и у тебя "свій гурт"?

— Не очень удачное сравнение. У Андруховича и Жадана — это репрезентация текстов звездного автора с привлечением музыкальных, визуальных средств выражения. Это прежде всего продвижение поэзии не через книжное, а через сценическое пространство. Это синтетические, но все же логоцентрические проекты: есть звезда-литератор, он же и автор-исполнитель, и есть сопровождение, группа поддержки, так сказать. В DrumТиатре же, во-первых, нет основной звезды — мы с Григорием Семенчуком работаем и как авторы, и как исполнители в дуэте. Во-вторых, нас мало волнует репрезентация собственных текстов. Здесь все подчинено музыканту — фонетика, ритм... И тексты чаще всего подстраиваются к музыке, а не наоборот. Здесь следует добавить, что автор почти всей музыки — Семенчук. Сейчас он работает в стиле, близком к трип-хопу. В массе — это смесь жанров электронной музыки. Я стараюсь присоединиться в каком-то вокально-акустическом измерении. Так или иначе DrumТиатр все же — музыкальный проект, который не претендует на высокое искусство и тем более не ставит целью популяризировать украинскую поэзию, пусть даже сугубо нашу с Григорием. Мы работаем для клубной публики, которая хочет драйва, энергетики, танца. А если в процессе нам удается забросить в массы хоть немного литературных смыслов — видит Бог, это не наша вина.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Последний Первый Популярные Всего комментариев: 1
  • Tysia Tysia 12 січня, 10:33 *** конвенція можна відчути більше аніж сказати можна сказати більше ніж зрозуміти можна зламати всі дев’ять печатей і залишатися далі майже як діти можна подумати так аби тіло хотіло можна зробити все так ніби тіла немає можна самому собі молитися сміло можна послухати господа того що скраю можна сховати себе у западинах ока можна сховати тебе в найлюднішому місці можна читати щоденники мертвих пророків можна майбутнє собі майструвати щомісяця можна нам майже усе і практично задарма дев’ять печатей за нами лежать непридатні ми вибираємо те що напевно не марне: ми мовчимо й посміхаємось – цього достатньо Юрко Іздрик, із поетичної збірки «Календар любові» http://starylev.com.ua/kalendar-lyubovi согласен 0 не согласен 0 Ответить Цитировать СпасибоПожаловаться
Выпуск №18, 18 мая-24 мая Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно