На вопрос, что она изменила, если бы пришлось начинать каденцию главы комитета сначала, Анастасия Радина ответ долго не искала: «Организационно — больше делегировала бы работу с рекомендациями и законодательством. Политически — раньше начала бы публично говорить о проблемных моментах. О тех, которые не удавалось решить непублично».
В любой политической системе публичность — не первый инструмент. Пока говоришь кулуарно, у тебя дольше сохраняется возможность убеждать. Когда выходишь в открытую критику, простор для компромиссов сужается. Эти инструменты почти никогда не работают параллельно. Но в определенный момент непубличность становится соучастием. И глава комитета ВР по вопросам антикоррупционной политики довольно рано перестала играть по внутренним правилам команды, с которой пришла в парламент.
23 июля 2025 года Радина единственная из фракции «Слуга народа» открыто выступила против позиции своей политической силы, защищая независимость Национального антикоррупционного бюро Украины (НАБУ) и Специализированной антикоррупционной прокуратуры (САП). Это лишь закрепило ее статус «белой вороны». Она воспринимает это спокойно: «Я знала, на что иду. И предупреждала коллег. Для меня это не проблема. Проблема — когда молчат».
Что происходит с антикоррупционной и правоохранительной системой? Почему антикорблок все еще находится в полуосаде? Каковы причины того, что Национальное агентство по предотвращению коррупции (НАПК) не желает входить в публичный конфликт с властью? Что делать со Службой безопасности Украины (СБУ), сохраняющей следственные полномочия и политический ресурс влияния? Как реально перезагрузить Государственное бюро расследований (ГБР) и вывести новое Бюро экономической безопасности (БЭБ) из пробуксовки? Что делать с Агентством по розыску и менеджменту активов (АРМА) и его репутационным шлейфом? И есть ли вообще у действующей власти шанс на внутреннюю трансформацию без внешнего давления?
Об этом — в разговоре с главой комитета ВР по вопросам антикоррупционной политики Анастасией Радиной.
О действующей осаде НАБУ и САП, подозрении Ермаку и «крупной рыбе»
— Анастасия, если попытаться описать антикоррупционную систему как целостную картину — не только антикорблок, а всю государственную конструкцию, что имеем?
— Если говорить о НАБУ и САП, то я нарисовала бы средневековый замок на открытой территории, куда постоянно набегают недружественные соседи. Мы создали отдельные независимые институции с теорией изменений: сильный центр постепенно трансформирует среду вокруг. Частично это сработало. Но без фактически провалившейся реформы ГБР и без реформы Офиса генерального прокурора и прокуратуры в целом антикоррупционные органы под постоянным давлением.
Попытки реформирования этих органов начинались, захлебывались или политически останавливались.
В результате антикоррупционные органы остаются в состоянии постоянных «набегов» со стороны других органов. Июль прошлого года это лишь обострил: попытка блицкрига в парламенте, роль ГБР, к сожалению, и СБУ, и Офиса генпрокурора в давлении на НАБУ и САП. Но это началось не в июле. Это длилось годами — перехват дел, нарушение подследственности, затягивание экспертиз. Это и есть состояние полуосады. И оно системное.
— Почему мы так долго не можем разрушить эту систему?
— Художественную параллель здесь продолжить сложно, но причина понятна. Много поколений политиков привыкли считать правоохранительные органы своей вотчиной. Не просто сферой ответственности, а продолжением политической власти. Инструментом, который нужно контролировать для выполнения политических задач. Это не только вопрос отсутствия политической воли. Это вопрос политической культуры. Парадигмы отношения к правоохранительной системе, формировавшейся годами.
Именно поэтому такое сопротивление реформе Офиса генпрокурора, ГБР. Именно поэтому такая истерика вокруг участия независимых экспертов в отборе руководителей антикоррупционных органов, — это сразу же объявляется «утратой суверенитета». Хотя на самом деле это не о суверенитете. Это о нежелании терять контроль.
— Во многом то, как работают НАБУ и САП, зависит от инструментов, которые им дает или не дает Верховная Рада. И при вашей каденции часть необходимых решений годами зависает и блокирует усилие антикорблока.
— Я не могу это воспринимать иначе, чем желание политиков из разных лагерей сохранить хотя бы минимальное влияние на органы. Если не назначить «своего» директора, то иметь влияние на экспертизу. Если не контролировать напрямую, то зайти в подследственность через другой правоохранительный орган. Показательный пример — прослушка телефонов фигурантов для НАБУ. Закон мы приняли еще осенью 2019 года. На законодательном уровне все урегулировано. Но с тех пор — семь лет! — продолжается бесконечная история о «технических решениях», которые требует СБУ.
— Показательно, что в действующей Антикоррупционной стратегии Украины есть пункт о передаче НАБУ прослушки еще в 2023-м. Норма записана, а стена как стояла, так и стоит. Тогда что вообще может стратегия, если доходит до политически чувствительных вещей?
— Стратегия работает там, где речь идет о системных процедурных изменениях, — о том, что не болит на политическом уровне. Но когда решение действительно политически сенситивное, то оно не выполняется автоматически лишь потому, что записано в стратегии. Даже если это давно урегулировано законом.
Поэтому для болезненных изменений нужен внешний рычаг, — и сейчас это евроинтеграционный трек. Есть четкие требования Еврокомиссии и стран-членов: конкурс на генпрокурора, реальная перезагрузка ГБР по модели НАБУ, с независимыми экспертами. Но проблема в том, что при отсутствии жестких дедлайнов политические элиты могут откладывать этот вопрос.
И это самое ироничное: нам самим выгодно сделать это как можно быстрее — и для себя, и для переговоров с Европейским Союзом. Потому что без прогресса в вопросах верховенства права мы снова и снова будем слышать одно и то же: «Вы не сделали». А мы вместо того, чтобы закрыть вопрос и перебросить переговорный мяч на сторону ЕС, сохраняем очевидные основания для критики в нашу сторону и аргументы для наших оппонентов.
— После июльского кризиса НАБУ и САП до сих пор в состоянии осады? Или мы все же «молодцы» и боремся с коррупцией, как говорит президент?
— С одной стороны, мы видим, что антикоррупционные органы сейчас расследуют самые высокопоставленные кейсы за всю историю своего существования. На поверхности выглядит так, что прямого давления нет: они объявляют подозрения, работают. Например, по кейсу Галущенко я позволю себе субъективную оценку: по моему мнению, выглядит так, что он пытался сбежать за границу, и органы не дали ему этого сделать. Мы также не видим сейчас в парламенте инициатив по уменьшению полномочий антикорорганов. И это плюс.
Но вспомним июль прошлого года. Поток анонимных Телеграм-каналов, обвинения НАБУ в сотрудничестве с россиянами. Были громкие заявления. Мы официально обращались в СБУ с вопросом: что с проверкой этих утверждений? Нам ответили, что никаких подтверждений масштабного сотрудничества с врагом не найдено, хотя проверка продолжается. То есть официально версия об «ужасном сотрудничестве» не подтвердилась.
А далее — сделка с народным депутатом Христенко, обвиненным в государственной измене. Сделка закрытая. Мы не знаем ее содержания. И появляется гипотеза: а что, если там есть определенные свидетельства против руководителей или детективов антикоррупционных органов? Эту версию подпитывают те же анонимные каналы. И вопрос простой: если эти свидетельства реальны и серьезны, почему мы до сих пор не видим реакцию? Почему это не стало предметом публичных действий?
Тогда появляется другая гипотеза: а может, это не о реальных доказательствах, а о бомбе замедленного действия. Документ, который можно будет достать из кармана тогда, когда кому-то понадобится новый виток давления. Я не исключаю этого сценария. Потому что если бы действительно речь шла о чем-то масштабном и доказательном, мы уже должны были бы видеть реакцию со стороны СБУ.
— После результатов операции «Мидас» мы увидели определенные движения в системе государственного управления и окружении президента. Фасад немного подправлен, а вот внутри?
— Давайте посмотрим на «Энергоатом». Там до сих пор вр.и.о. руководителя — Павел Ковтонюк. И это тот же человек, который фигурирует в разговорах на «пленках Миндича» — с формулировкой о «домашних заданиях» от преступной организации. На заседании временной следственной комиссии Верховной Рады он выглядел до противного комфортно. Более того, «Энергоатом» имел наглость оспаривать в суде исключение себя из перечня критических предприятий, то есть фактически защищать схему «шлагбаум». Да, после ВСК они от исков отказались. Но важно другое: до ВСК они считали это нормальным. Поэтому, когда вы спрашиваете, это реальные изменения или нет, я смотрю на такие кейсы. И пока это не выглядит как системный перелом.
— А если смотреть шире, не только на конкретное дело, а на политическую систему в целом?
— Мы в режиме прямой трансляции наблюдаем смену правил игры в стране. Потому что годами система жила с негласным допущением: высший уровень — неприкосновенный. Максимум — политическая ответственность. Минимум — поехать за границу и спокойно жить дальше. Мы это видели на примере пособников Януковича, многие из них до сих пор комфортно живут за пределами Украины. И в политическом классе это создавало ощущение, что так будет всегда.
Когда антикоррупционные органы заходят на высший уровень, это меняет сигналы всей системе. Должность больше не гарантирует безопасности. Это еще не десять из десяти. Система сопротивляется. Но это точно шаг, который меняет траекторию.
— Сейчас многие медиа и представители гражданского общества спрашивают у НАБУ: где подозрение Ермаку? Это нормальное общественное требование или давление на следствие? А если подозрения вообще не будет, это для вас о чем?
— В этой ситуации я считаю такие вопросы уместными. Потому что люди вышли на улицу защищать НАБУ. Они дали ему большой кредит доверия. И, справедливости ради, НАБУ этот кредит доверия оправдывает — «Мидас» тому подтверждение. Но поскольку люди непосредственно причастны к восстановлению независимости антикоррупционных органов, то они имеют полное право время от времени задавать вопрос: что происходит? будет ли результат?
В то же время и антикоррупционные органы должны иметь время на свою работу, потому что расследовать схемы, созданные десятками высокооплачиваемых юристов и так называемых специалистов по отмыванию средств по всему миру, — задача непростая. После первых обысков у тогдашнего вице-премьер-министра Чернышева в прошлом году в мае подозрение объявили только осенью. Прошло четыре-пять месяцев. И все это время общество интересовалось: что происходит? То же было с подозрением Галущенко. Между активной фазой следственных действий и процессуальным решением проходит время. Потому что НАБУ не просто «слушает». Оно разматывает финансовые цепочки — трасты, офшоры, подставные компании, международную правовую помощь. Это сложная работа, которая объективно нуждается во времени. И для НАБУ это вопрос чести. И вопрос доверия.
— Пан Пронин, который вдруг «заработал», наверное, помог НАБУ размотать цепочки Галущенко.
— Я понимаю вашу иронию. Пока расследование «Мидас» не стало публичным, НАБУ ждало ответов от Государственной службы финансового мониторинга Украины в среднем девять месяцев. Если вообще их получало. На первой ВСК Филипп Пронин фактически объяснил: девять месяцев — это нормально. И только когда появилось публичное давление, Финмон начал что-то предоставлять. Хотя это орган с одними из самых больших полномочий для выявления подозрительных транзакций. До этого активной помощи мы не видели. Поэтому нынешняя «активность» может выглядеть как демонстративное улучшение. Но проблема не исчезла. Мы подавали законопроект о перезапуске Финмониторинга — его просто положили в ящик.
Биография Пронина тоже красноречивая: АРМА с коррупционными подозрениями руководителям, Полтавская ОГА с фигурантами дел о разворовывании на фортификациях. И на этом фоне системная перестройка после «миндичгейта» не закончена. Генпрокурор, который подписал подозрение Руслану Магомедрасулову, остается. Руководитель ГБР Сухачев — тоже. Пронин — тоже. А заместитель начальника одного из департаментов СБУ Сергей Дука, который курировал силовую часть спецопераций против Bihus.info и детективов НАБУ, указом президента недавно получил генеральские погоны.
— Много говорят о возможном подозрении критически неудобному для власти главе САП Александру Клименко, которое СБУ якобы «держит в рукаве». И которое, кстати, некоторые источники настойчиво называют причиной задержки подозрения Ермаку, хотя сам Клименко категорически опровергает какой-либо страх перед подозрением. Потому что нет оснований. Вместе с тем через полтора года завершается его каденция, а власть уже формирует новую конкурсную комиссию, где появляются новые персонажи. Есть ли риск повторения старого позорного сценария?
— Риск есть. Предыдущая комиссия полтора года не могла избрать руководителя САП и еще месяцами затягивала утверждение результатов, придумывая формальные причины. Закон изменили, теперь конкурс должен проходить при участии независимых экспертов. Но даже этот механизм можно затянуть или дискредитировать. А история с адвокатом Шевчуком, чье участие фактически зафиксировано решением генпрокурора, лишь усиливает опасение, что борьба будет продолжаться не только за должность, но и за контроль над процессом — или превращение процесса в театр абсурда.
— Недавно у вас на антикоррупционном комитете снова поднимали вопросы доступа других правоохранителей к Единому реестру досудебных расследований — той самой дыры, через которую сливаются расследования. Этот парламент уже не способен ее закрыть?
— Я и коллеги подавали ряд законопроектов для закрытия разных дыр, из-за которых ослабляется работа антикоррупционных детективов и прокуроров. Но правоохранительный комитет их или не рассматривает, или отклоняет. Это вопрос не текста, а политической воли. Я все же допускаю, что ближе к выборам появится окно возможностей, когда желание демонстрировать решительную борьбу с коррупцией подтолкнет к решениям. Но если и закрывать этот пробел, то системно, а не полумерами.
— Во время публичных отчетов НАБУ и САП журналисты постоянно спрашивают: где приговоры «крупной рыбе»? «Шумно обыскиваем и задерживаем, а на выходе — пшик». Сразу идет отсылка к Высшему антикоррупционному суду (ВАКС).
— Во-первых, представление о «крупной рыбе» меняется. Когда судья Чаус закапывал взятки в банке — это была крупная рыба. Он получил приговор и отбывает наказание. Был прокурор Сус — тогда символ коррумпированной прокуратуры. Сегодня о нем почти не вспоминают, он тоже отбывает наказание. За пять-семь лет между подозрением и приговором политический вес фигурантов меняется.
Во-вторых, есть законодательные проблемы — часть «правок Лозового» до сих пор дает возможность закрывать дела из-за сроков. Есть процессуальные возможности затягивания — насколько я помню, Насиров около года произносил в суде свое финальное слово. Но есть и вопрос внутренней организации ВАКС. Пример Насирова демотивирует дело с 2016 года, приговор есть, но сроки давности заканчиваются — успеет ли апелляция? Спустя годы работы детективов и прокуроров общество может получить ноль из-за проблем в организации судебного процесса.
Что касается предложения Клименко — останавливать ход сроков после передачи дела в суд. Я понимаю, почему он это предлагает, и готова поддержать. Но это мера последней надежды — когда мы уверены, что исчерпали остальные возможности. Потому что есть риск «вечных» процессов — в делах даже не НАБУ и САП, а других нереформированных правоохранительных органов, которые тоже расследуют коррупционные преступления на своем уровне.
О вопросе сроков мы постоянно говорим с главой ВАКС. Ответ стандартный: загруженность, коллегиальное рассмотрение, они — не «тройки», которые выносят приговоры за десять минут. И это справедливо. Но приоритезация дел, где заканчиваются сроки, — это уже вопрос управления внутри самого суда.
Об отсутствии духа в НАПК, антикорстратегии и проблемах перегруженной институции
— История с позицией НАПК в июле. Что это для вас?
— Разочарование. НАПК — орган, который формирует и координирует антикоррупционную политику. А в последние десять лет его ядро — это независимые НАБУ, САП и ВАКС. Без их независимости вся стратегия теряет смысл. Даже если в стратегии прямо не написано «защитить полномочия САП», это ее дух. И когда орган, ответственный за стратегию, публично не реагирует в момент атаки на независимость — это вопрос. Объяснение о «непубличной работе» или «защите сотрудников» для меня звучат неубедительно. Я принадлежу к фракции, большинство членов которой голосовали за уничтожение независимости САП, но я публично высказалась против. Для меня это была ситуация водораздела.
— НАПК объясняет свою позицию иначе: НАБУ и САП — это только об УПК и расследовании, а НАПК — многослойный орган, не только контролирующий декларации и мониторинг образа жизни, но и формирующий государственную антикоррупционную стратегию. И для того, чтобы потом провести эту стратегию через правительство и парламент, им нужно сохранять баланс и каналы коммуникации.
— Давайте тогда примем эту логику до конца. Все напишут прекрасные антикоррупционные стратегии с правильными нормами. А потом парламент примет закон о ГБР или изменит процедуру назначения генпрокурора — и там будет прямо противоположное тому, что записано в стратегии. И что тогда? НАПК скажет, что не может реагировать, потому что нужно сохранять баланс и писать следующую стратегию? Я умышленно довожу эту логику до абсурда, но именно туда она и ведет. И я с ней не согласна. Потому что антикоррупционная стратегия без готовности защищать ее, в частности публично, — это просто текст на бумаге.
— Сейчас активно готовится Антикоррупционная стратегия на 2026–2030 годы. В проекте — конкурс на генпрокурора, полномочия САП по делам против нардепов, сложная реформа адвокатуры, заблокированная Изовитовой и ее заместителем Гвоздием. Документ амбициозный, может поломать старые конструкции. Вы готовы поддерживать стратегию, подготовленную органом, который в июле не защитил НАБУ и САП?
— Я буду констатировать, что все эти нормы есть в проекте стратегии, когда правительство зарегистрирует законопроект и текст появится на сайте Верховной Рады. Очень надеюсь, что все это там будет. Но поверю, когда увижу. Проблема и в другом: стратегию обещали еще в конце прошлого года. Уже начало марта. А по Ukraine Facility она должна быть принята до конца второго квартала. У парламента остается несколько месяцев — это критически мало для документа, задевающего интересы почти всех комитетов.
Я не столько волнуюсь за комитет — он поддержит. Я волнуюсь за зал. Потому что когда приближается дедлайн, парламент часто просто выбрасывает самые сенситивные нормы ради голосов. И это главный риск. Чтобы его минимизировать, текст нужно было подать раньше. Не для переписывания — хотя я готова сделать и это, если в правительственном документе не окажется упомянутых вами норм, — а чтобы было время достичь политического согласия по сенситивным нормам и не потерять суть.
— История с аудитом НАПК. Вы говорили, что критерии нужно менять. Но часть команды НАПК объясняет: они работали по одним критериям, а теперь им хотят выставить другие. Нет ли здесь нестыковки?
— Для меня — нет. Потому что полномочия НАПК не изменились. Закон «О предотвращении коррупции» не переписан. Ключевые функции те же: проверка деклараций, мониторинг образа жизни, контроль финансирования партий, координация политики.
Вопрос простой: НАПК справляется или нет? Если нет — почему и что нужно изменить? Аудит должен отвечать именно на это. В то же время свыше 240 критериев — это больше напоминает научную работу для узкого круга экспертов, чем управленческий инструмент. Проблемы же очевидны: проверка деклараций обросла таким количеством подзаконных актов, что понимают ее только внутри НАПК. Результативность не самая лучшая. И об этом комитет говорил годами — на заседаниях, в письмах, публично.
Аудит блокируют уже почти три года. Правительство утвердило критерии постановлением, три министра юстиции начинали их просмотр и не завершили. Европейская комиссия настаивает на более жестких подходах. НАПК, похоже, заинтересовано в более мягких. Это перетягивание каната надо закончить.
Моя позиция проста: передать определение критериев самой аудиторской комиссии — как это было с НАБУ. НАБУ проходило аудит без заранее выписанных показателей и не жаловалось. Комиссия брала закон и формировала операционные критерии. Так же может и должно быть и с НАПК. Иногда создается впечатление, что НАПК боится аудита без определенных сейчас дружественным к нему Кабмином критериев, потому что это инструмент увольнения руководства. Для меня аудит — это о том, как сделать НАПК эффективнее, о цикле ответственности за выполнение рекомендаций аудита, а не об увольнении или сохранении должностей.
— НАПК сегодня имеет слишком много полномочий — от деклараций до формирования политики и просвещения. 20 направлений! Не стало ли это уже институционной проблемой?
— Я считаю, что НАПК должно четко приоритезировать свою работу. В первую очередь — финансовый контроль, проверка деклараций, мониторинг образа жизни, политические финансы. Антикоррупционная политика — с готовностью бороться за политически сенситивные составные части стратегии — тоже важна. Это ядро. Масштабные просветительские кампании — лекции о том, почему нельзя брать взятки, — безусловно, важны для воспитания молодого поколения, но в случае с «миндичгейтом» не дали бы системного результата. Просветительскими кампаниями невозможно ликвидировать коррупционные схемы. Государственный орган должен заниматься прежде всего сменой правил игры. Для образования есть другие органы власти и учреждения.
— Я больше не об образовании, а о глобальной горизонтальной превенции, которой занимается НАПК. Например, убрать норму о бесплатной раздаче земли в громадах и перевести ее исключительно в аукционы. Это системное решение, которое «убьет» комарницких по всей стране. Или учесть, наконец, сельскохозяйственные земли, которые сейчас засевают агрокомпании, не уплачивая налоги государству. Это миллиарды доходов в бюджет, которые никогда не перекроют НАБУ и САП. И все это сейчас закладывает в антикоррупционную стратегию НАПК.
— Должны быть и смена правил, и неотвратимость наказания. Потому что значительная часть высокопоставленной коррупции существует не только из-за законодательных «дыр», но и из-за отсутствия страха ответственности. Пока люди будут видеть, что кто-то годами ворует и спокойно живет на вилле за границей, система не изменится. Без реальной неотвратимости наказания прорыва не будет.
— Но вы же сами говорили об «Энергоатоме». Ковтонюк продолжает делать «домашнее задание». И так всюду. Имитируют бурную деятельность и не боятся — ни НАБУ, ни черта.
— Это процесс. Изменения в общественном отношении не происходят быстро. Но рефлекс неприемлемости коррупции сформируется именно тогда, когда наказание станет реальностью. Когда эти органы окончательно докажут: никто не неприкосновенный. Политическая воля почти никогда не падает с неба. Ее формируют и дожимают. Были моменты, когда она появлялась, — например запуск ВАКС в 2019 году или восстановление ответственности за незаконное обогащение. Но в политической истории Украины это скорее исключение. В большинстве случаев реформы проходили через давление и борьбу. Так же будет и с антикоррупционной стратегией: ее недостаточно написать. Нужно создать условия, чтобы ее выполняли, — и бороться за нее.
— Есть ли все же, по вашему мнению, проблемы в распределении ресурсов НАПК?
— Да. Я годами задаю простой вопрос: почему в подразделениях проверки деклараций так мало людей? Где четкий рискориентированный подход, который уже сейчас требует МВФ? Мониторинг образа жизни не может проходить только по запросам правоохранителей — это реакция постфактум. НАПК должно самостоятельно определять риски и фокусироваться на самых проблемных кейсах. И это уже вопрос не к закону, а к приоритетам руководства.
Есть и объективные вопросы к выполнению рекомендаций аудита в 2023 году. Часть из них до сих пор не реализована. Например, на предмет унификации процедур проверки «закрытых» деклараций. Как именно проверяют закрытые декларации, мы не знаем — порядок под грифом.
Если НАПК не хочет делать сенситивные инструменты публичными — они могли бы привлечь независимых экспертов под условную подписку о неразглашении, проработать алгоритмы, откалибровать систему проверок. Кажется, НАПК этого не делает.
Посмотрим на цифры. В 2024 году проверена 41 декларация налоговиков, 2025-м — 58. Судей — 43 за 2025 год. ТЦК — 21 декларация. В то же время в этих системах — десятки тысяч сотрудников. Да, НАПК выполняет KPI — около тысячи полных проверок в год. Но вопрос не в количестве. Деклараций сотни тысяч, проверить все невозможно и не нужно. Нужна система, которая будет ставить «красные флажки» на самых рискованных. И сейчас не выглядит, что ее откалибровали.
Есть и показательные кейсы. Декларацию Галущенко не проверяли. Отдельная история — полная проверка декларации Ермака. Журналисты обратили внимание на то, что информации о ее начале, которую обычно обнародуют в отношении всех субъектов, на сайте НАПК не было. А документ с результатами появился уже после его увольнения, хотя проверку проводили значительно раньше. Почему? Что касается других министров, депутатов, судей, всех субъектов эту информацию публикуют. Здесь — нет. Это не способствует доверию к институции.
— Я спрашивала Виктора Павлущика об Илье Витюке. И, как я поняла из его ответа, НАПК сейчас больше акцентируется на мониторинге образа жизни, потому что в рамках проверки декларации не всегда хватает инструментов, чтобы доказать нарушение. Дескать, в случае того же Витюка они не могли пойти дальше именно в процедуре проверки декларации. Возможно, это правильно — делать ставку именно на мониторинг образа жизни?
— Мониторинг образа жизни действительно может быть более эффективным механизмом — я с этим не спорю. Правильна и ориентация на выявление оснований для гражданской конфискации необоснованных капиталов — по материалам НАПК 2025 года был подан 31 иск. Но если бы мониторинг образа жизни имел рискориентированный подход, их могло бы быть больше. Ключевой вопрос: как НАПК определяет, кого мониторить? Каковы критерии отбора? В прошлом году на комитете представители НАПК прямо сказали: ориентируемся в первую очередь на сообщения правоохранителей. То есть включаются тогда, когда уже есть гипотеза о возможном несоответствии доходов и образа жизни. По моему мнению, это запоздалая модель. Этот механизм должен быть намного проактивнее.
Но и проверку деклараций нельзя списывать. В рамках этой процедуры тоже есть инструменты — без выявления лжи в декларациях в системе контроля над капиталами должностных лиц будут оставаться серьезные пробелы. Работать нужно в обоих направлениях.
— НАПК закончило внутреннюю проверку по «Мидасу» и заявило, что ничего не нашло о «двадцатке для НАПК». Публичной реакции на это официальное сообщение почти не было.
— НАПК прислало нам на комитет свой отчет — около 120 страниц. Хорошо, что прислали. Мы его анализируем. Предварительно могу сказать следующее: НАПК исходит из того, что на пленках звучит фраза о «20 в НАПК за справку», и они проверяли документы, которые формально у них называют «справками», — например по результатам мероприятий контроля. И заявили, что таких документов, которые бы соответствовали «сферам интересов» преступной организации, в соответствующий период не выдавали.
Но у меня вопрос: почему они автоматически предположили, что слово «справка» на пленках употреблено в юридическом значении? Это могло означать любую информацию из реестров. Проверяло ли НАПК, кто из работников логинился в реестрах по поводу конкретных лиц без проведения официальных процедур? В отчете я этого не вижу. Так же нет информации, проходили ли сотрудники полиграф. Если нет — почему? Потому что если мы хотим закрыть эту историю, проверка должна быть максимально полной, а не формальной.
О ручных правоохранителях Банковой, пробуксовывании БЭБ и «конвертах» в Раде
— Служба безопасности Украины сегодня активно перевооружается кадрами, чаще всего подконтрольными первому заместителю ее главы Александру Покладу. Реформа «не ко времени», тем более перед выборами. В условиях военного положения (ZN.UA детально описывало такой вариант развития событий. — И.В.) руки СБУ смогут дотянуться практически до любого избирательного участка. Не так ли?
— СБУ должна сконцентрироваться на intelligence — на разведке и контрразведке. И если честно, то эти функции она выполняет. Есть подразделения, делающие в тылу врага невероятные вещи, и именно это формирует доверие к службе. Но почему в воюющей стране бюджет СБУ не сосредоточен исключительно на этом? Почему ресурсы тратятся и на другие вещи? Мы видели расследование Ярослава Железняка о сети Телеграм-каналов, которые, по его данным, координируются людьми, связанными со службой. Это уже не о разведке. Это об информационном влиянии и политических технологиях.
Пока в СБУ остается функция следствия, будет оставаться и возможность передавать ей политически чувствительные дела. А решение о подследственности может принимать генеральный прокурор — политический назначенец. И круг замыкается. СБУ должна лишиться функции досудебного расследования и сконцентрироваться на разведке. Иначе соблазн использовать силовой инструмент для политических задач никуда не исчезнет.
— Брюссель настаивает на передаче следственных функций специализированным органам, а сама СБУ против.
— В конце 2021 года в парламенте была большая и сложная дискуссия вокруг законопроекта о реформе СБУ. Я даже сказала бы — драка. Но ключевой вопрос так и не был решен: лишение СБУ несвойственных правоохранительных функций. Дискуссия уперлась в 24 февраля 2022 года, и после начала полномасштабного вторжения тему отложили.
Но именно сейчас есть основания к ней вернуться. В воюющей стране логично сконцентрировать ресурсы СБУ на том, что она делает лучше всего: на разведке, контрразведке, операциях в тылу врага. Я понимаю, что моя позиция непопулярна и в парламенте, и вне его. Многие говорят: «Не ко времени». Но если ждать окончания действия военного положения, потом появятся новые аргументы: что еще рано, что страна «захлебнется» в делах о госизмене, что полномочия нельзя отбирать еще десятки лет. Это бесконечная история.
— Кстати, в Антикоррупционной стратегии вопрос реформы СБУ вообще не поднимается. Есть ощущение, что НАПК решило не идти в лобовое столкновение с президентом.
— Я не берусь судить мотивацию НАПК. Но факт в том, что без реформы следственных полномочий СБУ мы оставляем в системе политический рычаг. А это всегда риск и для антикорорганов, и для политических процессов.
— Но перезагрузка конкурса на руководителя ГБР есть. Однако в Антикорстратегии и в вашем законопроекте №13602, представленном вместе с Ярославом Железняком, нет ответа на другой вопрос — о полномочии и фокусе работы органа. ГБР создавалось для расследования преступлений должностных лиц и правоохранителей, чтобы система не расследовала сама себя. В то же время фактическим приоритетом стала коррупция среднего уровня, и бюро все больше позиционирует себя как еще один антикоррупционный орган. Не теряется ли первичная логика создания ГБР?
— По Государственному бюро расследований есть два блока. Первый — политическая независимость. Реформа ГБР — это не опция, а прямое требование Европейской комиссии. Без такой реформы вопрос верховенства права постоянно будет подниматься за переговорным столом о вступлении в ЕС. Речь идет о полной перезагрузке: новой процедуре отбора руководства без политического влияния парламента, по модели НАБУ, с реальной ролью международных экспертов. Я даже говорила бы о запрете действующему руководству участвовать в новом конкурсе. Нужна и переаттестация сотрудников.
Второй блок — подследственность и фокус. Сегодня есть абсурдные ситуации, когда одно дело частично расследует один орган, частично — ГБР. Так система не работает. Но урегулирование подследственности без политической независимости — это косметика. Наш законопроект №13602 — о перезагрузке. Требует ли он доработки в части подследственности? Да. Мы открыты, но профильный комитет его не рассматривает. Президент обещал подать законопроект, — его до сих пор нет. И, по имеющейся информации, заинтересованные стороны хотят видеть в этом законопроекте уменьшенную роль международных экспертов. Это выглядит не как реформа, а как попытка сохранить политическое влияние.
— Я чувствую по журналистам и расследователям, что накапливается скепсис по отношению к новому руководителю БЭБ Александру Цивинскому: прошло семь месяцев — где результаты? В таком сценарии его блестящая репутация, в частности после НАБУ и операции «Чистый город», может сойти на нет. Какой сигнал вы дали бы обществу: как правильно реагировать на то, что происходит в БЭБ, которое перезагружается?
— Давайте честно и комплексно. Директор БЭБ был на комитете две недели назад, по своей инициативе. И то, что мы услышали, выглядит абсурдно. БЭБ по закону имеет право на прослушку, но из-за постановления Кабмина не может закупить соответствующее оборудование. Полномочия есть — инструментов нет. В наследство осталась морально и технически устаревшая техника, фактически «бобины». В XXI веке это звучит как сарказм. Мы видели приблизительно такие же абсурдные препятствия для работы в первые года создания НАБУ и САП.
Зарплаты частично урегулированы, в бюджете на 2026 год увеличен фонд оплаты труда. Но ключевое — полная переаттестация. В БЭБ больше 1200 сотрудников. Все должны пройти переаттестацию или уволиться. Уволилось приблизительно сто. Параллельно конкурсы на новые должности. Это огромный кусок работы, объективно тормозящий систему.
И есть нюанс: дополнительного ресурса на оплату работы аттестационных комиссий нет. Есть договоренности с донорами. Секретариат комиссии не может состоять из сотрудников БЭБ — это конфликт интересов, потому что они сами проходят аттестацию. То есть сложности не выдуманные. Поэтому требовать полномасштабных результатов уже сейчас некорректно. Орган перестраивается. Определенные результаты директор презентовал, но настоящую эффективность можно будет оценить после окончания переаттестации.
В то же время я очень внимательно отношусь к журналистским расследованиям. Если есть вопросы, их нужно задавать. Я реагировала на «яйца по 17» и другие резонансные кейсы, буду реагировать и здесь. Но важно отличать турбулентность перезапуска от имитации. И это мы увидим не по риторике, а по решениям ближайших месяцев.
— Где-то особняком на картине, которую мы с вами уже второй час пишем, стоит АРМА. Создается впечатление, что это какая-то специальная структура, которая там, где государство арестовывает активы и должно обеспечить неотвратимость наказания, помогает фигурантам дел избегать последствий.
— Есть такое. Управление арестованными активами — это не приватизация и не классический госактив. Арест могут снять в любой момент, объекты часто с «проблемным хвостом», владельцы воюют с управляющими. Это непросто. Но посильно. Это дисклеймер.
Теперь реальность. С 2016 года АРМА продуцирует или коррупционные скандалы, или катастрофическую неэффективность. Другого системного результата практически нет. Почти год мы не можем получить четкий ответ: сколько экономически ценных активов передано АРМА? Не ложечек, найденных в арестованном доме, а активов с реальной стоимостью. До сих пор называют разные цифры. Это ненормально.
Так же ненормально, что значительная часть активов не передана в управление. Частично потому, что не находят управляющих, Но большинство — потому что конкурсы для поиска управляющих просто не объявляют. Длительное время так было с арестованными отелями и санаториями. И это проблема не только для бюджета. Это означает, что владелец с большой вероятностью продолжает контролировать актив и выводить из него средства. Это уже похоже на системную схему.
Есть другое — передача имущества управляющим, которые в дальнейшем сдают его в субаренду связанным с собой компаниям. Государство получает минимальные платежи, в то время как рыночная аренда в разы больше. Есть примеры, когда объявления об аренде актива от выбранного управляющего на условном OLX показывают одну цену, а отчетность, поданная в АРМА, — другую. Реакция вялая или отсутствует.
— Это точно не о некомпетентности.
— Когда это системно повторяется — связанные с владельцами активов управляющие, «незамеченные» очевидные связи, формальные отписки вместо проверки утаивания от государства настоящих доходов от управления, — это уже действительно сложно списать на некомпетентность. Попытки передать активы структурам, связанным с владельцем, при том, что эта связь видна в YouControl, и параллельные письма в СБУ вместо собственной оценки выглядят не как ошибка, а как сознательное прикрытие процедурой.
По закону функции АРМА четкие: сохранить актив, обеспечить поступления в бюджет и гарантировать возвращение владельцу в надлежащем состоянии, если арест снят. Ни один руководитель пока с этим не справился. Мы помним истории с продажами по заниженным ценам, передачами сомнительным управляющим, домом Захарченко и странные истории с арендой. Кстати, я обращалась в НАПК на предмет проверки стоимости аренды Галущенко дома Захарченко — жду результата.
Парламент внес изменения в закон об АРМА: запрет передачи связанным лицам, обязательная инвентаризация, четкие сроки. Срок инвентаризации уже прошел. Полной картины до сих пор нет. АРМА — орган со спецстатусом, и вмешиваться в его операционную деятельность нельзя. Но парламентский контроль будет жестким. Мы не позволим прятаться за формулой «мы работаем, результат будет потом». Вопрос будем ставить публично и регулярно.
— В МВД история, похожая на СБУ: есть воюющая часть — Нацгвардия, реально работающая для страны, и есть Нацполиция, которая часто выглядит как политический инструмент. Мы помним кампании с массовым открытием дел по факту против представителей местной власти, из которых в суд доходит минимум. Система не реформирована. Какой ваш прогноз: возможны ли реальные изменения, пока пан Татаров сидит на Банковой?
— Нацполиция — действительно очень большая махина. И рецепт давно известен и украинским экспертам, и Европейской комиссии. Нужны открытые конкурсы на руководящие должности в Нацполиции, не формально, а сверху до достаточно глубокого уровня. Конкурсы, дающие шанс на независимых руководителей. Но упираемся в политическую волю. И в то, что вы вспомнили, — роль офиса президента и пана Татарова. Пока это так, движение будет сложным.
Сейчас мы даже не видим в парламенте законопроекта, который четко соответствовал бы рекомендациям Еврокомиссии. А в Антикоррупционной стратегии, которую вы постоянно упоминали, норма о конкурсе на руководителя Нацполиции была, и она не выполнена. Наверное, перейдет в следующую.
И даже если такой закон примут, это только полдела. Вторая половина — контроль над тем, как эти конкурсы реально состоятся. Потому что хорошую процедуру можно отвоевать, но ее еще нужно не дать нивелировать на практике. Даже самая лучшая процедура не сработает сама собой. Вторую половину придется вытягивать контролем — и медиа, и гражданскому обществу, и экспертам. Потому что иначе конкурсы превратятся в имитацию.
— Анастасия, антикорблок должен постепенно менять территорию вокруг. Но сейчас мы защищаем сам антикорблок, в то время как старая правоохранительная махина стоит неподвижно. Сколько бы ни докладывали об успехах НАБУ и САП, люди в громадах видят прогнившую изнутри правоохранительную систему. Если ее не сломать, правового государства у нас никогда не будет.
— Это действительно критический дисбаланс. Поэтому акцент реформ постепенно смещается на нереформированные органы — Офис генпрокурора, ГБР, АРМА, политизированную часть СБУ. Пока их не изменили, крепость будет в осаде. Именно эти структуры в июле прошлого года продемонстрировали, что могут действовать как инструмент политического давления. Вопрос стоит ребром: или новые институции постепенно меняют систему, или старая махина ее задавит.
Но я часто вспоминаю график Украины в рейтинге Transparency International. С 2013 года в целом восходящая динамика, около десяти добавленных пунктов, несмотря на все атаки: блокирование запуска органов, решение КСУ, июльский кризис. Ежегодно происходила та или иная попытка отката — и каждый раз мы как общество создавали простор для движения вперед.
— Есть еще одна сфера, без реализации которой любая борьба с коррупцией рискует остаться декорацией. Это антикоррупционная экспертиза законопроектов. Потому что если схема закладывается в закон, потом можно годами расследовать последствия. Регламент Рады не синхронизирован с законом о предотвращении коррупции, проекты появляются в последний момент, НАПК почти не использует право останавливать их рассмотрение. Это системная проблема. Что реально можно изменить? И почему до сих пор не изменили?
— Проблема комплексная. В 2025 году антикоррупционный комитет подготовил 139 выводов к законопроектам первого чтения, из них 26 — с коррупционными рисками. Но в секретариате комитета меньше пяти людей. Мы физически не успеваем анализировать все, особенно если проекты появляются в повестке дня за день-два до голосования.
Для сравнения: в наш комитет за 2025 год поступило только девять выводов НАПК по законопроектам, семь из которых парламент вообще не рассматривал. При этом в НАПК есть более сильный инструмент — право остановить рассмотрение любого законопроекта на срок до десяти дней для проведения экспертизы. В 2025 году этот механизм не применялся. Хотя, например, 22 июля его можно было использовать — текст поправок об уничтожении независимости НАБУ и САП был известен за несколько часов до голосования. За это время НАПК имело возможность своим решением поставить законопроект на паузу для дальнейшего анализа, и его в тот день нельзя было бы выносить на голосование. Но НАПК и лично пан Павлущик этого не сделали.
И ключевая проблема даже не в инструментах. Поправки в последнюю минуту — это не случайность, а технология: чтобы их не успели прочитать и проанализировать. И пока это норма политической культуры, какие-либо бумажные изменения не дадут результата.
Что можно сделать минимально? Первое: НАПК должно реально пользоваться правом остановки рассмотрения хотя бы в резонансных случаях. Второе: повестку дня пленарных заседаний нужно формировать не за два дня, а хотя бы за неделю. Третье: вывод антикоррупционного комитета должен стать реальным условием движения законопроекта — как минимум из-за обязанности профильного комитета рассмотреть вывод антикоррупционного комитета перед дальнейшими действиями.
Но без изменения подхода к соблюдению регламента это не заработает. Потому что регламент — это тоже закон. И пока его можно обойти политической договоренностью, коррупционные риски будут находить щели.
— Известно ли вам о возможных новых подозрениях народным депутатам?
— Моя задача — не прогнозировать подозрений. Моя задача — обеспечить, чтобы антикоррупционные органы имели независимость, ресурсы и отсутствие политического давления. Если они видят состав преступления, то должны иметь возможность действовать. Независимо от политического цвета фигуранта. А глава САП наконец-то должен получить право самостоятельно вносить в Единый реестр досудебных расследований (ЕРДР) сведения о возможных уголовных правонарушениях народных депутатов без согласования с генеральным прокурором. Антикоррупционный комитет под моим руководством никогда не позволял себе законодательного давления на НАБУ или САП. Наоборот, в 2023 году в день, когда объявляли подозрение бывшему члену нашего же комитета, а сейчас приговоренному к тюремному сроку экс-нардепу Андрею Одарченко, мы поддержали решение об увеличении штатной численности НАБУ. Потому что институт важнее политического комфорта. Если есть основания, должны быть подозрения и расследования. Это и есть принцип неотвратимости.
— «Конверты» в Раде — это элемент системы удержания депутатов на крючке или еще и проблема низких зарплат?
— «Конверты» ничем не оправдываются. Точка. О них говорят с середины 2000-х, когда были совсем другие экономические условия и другая покупательная способность зарплаты народного депутата. Должны ли чиновники, в том числе и народные депутаты, и работники антикоррупционных органов, получать достойную оплату труда? Да. Но повышение зарплат без неотвратимости наказания ничего не изменит. И я считаю прогрессом то, что после десятилетий слухов мы видим не только разговоры, но и расследование от антикоррупционных органов, правоохранительный трек.
Ну, и важно еще одно: если народный депутат не торгует своей субъектностью, ее не получится купить ни за какой «конверт». Так же нельзя купить субъектность парламента, если в нем есть критическая масса людей, не готовых ее отдать.