Баба Ганька пасок пекла всегда много. Больших, пышных, но несладких.
— А зачем сладкие, что с ними потом делать? — говорила она. — А так вместо хлеба и к борщу, и к мясу. Хочешь сладкую, вон абрикосовое варенье — мажь и ешь.
Что касается украшения — у бабы тоже было свое мнение, и она белую сахарную глазурь не признавала. Украшала свои паски розами, голубями, а посредине крепила плетеный крест или шишку, похожую на те, что пеклись в их селе к приглашению на свадьбу. Сверху она мазала паски взбитым яйцом с медом и посыпала крашеным пшеном. Цветное пшено было твердым и невкусным, и когда паски ели, его обычно украдкой стряхивали. Но до Пасхи Ганька паски никому пробовать не давала. Складывала их в ванну, которую ее муж Василий когда-то поставил в пристройке, чтобы в доме были «условия», но по назначению никогда не использовали, потому что купались они, как привыкли, в тазике. Поэтому в ванне баба заботливо накрывала выпечку полосатыми льняными рушниками из неисчерпаемых еще советских запасов, и так эти паски хранились вплоть до Проводов. И ничего им не было, разве что голуби и розы немного черствели. Если спрашивал кто у Ганьки рецепт, отмахивалась — какой там рецепт, все на глаз. Главное, чтобы в доме никто дверями не хлопал и громко не разговаривал. Становись и пеки.
Готовились к Пасхе обычно возле печи, в летней кухне. Там баба завязывала новый фартук, который сама шила на старой машинке «Зингер». Она покупала яркие цветастые ситцы большими отрезами в сельском магазине, нашивала те фартуки десятками, а потом раздаривала их родственникам и соседям. Когда к праздникам, а когда и просто так. А к Пасхальным приготовлениям у Ганьки всегда был и новый платок. Вывязывала его туго, чтобы, не дай Бог, ни один предательский волос не упал в блюдо. Ганька натапливала себе в кухне и стряпала несколько суток подряд — делала тесто, красила яйца, варила холодец, запекала мясо. Благоухание в хате стояло такое, что пройти мимо и не заглянуть было невозможно. А зайдешь — словно приобщишься к бабьему таинству. Сквозь небольшие мутные окошки в большую кухню едва просачивался свет. Полутьму немного рассеивала тусклая лампочка под потолком. На плите в чугунках бормотало, шипело и вздыхало. Разогретая печь пылала в лицо живым жаром и густым сдобным духом. Румяная Ганька устало улыбалась и протягивала противень с золотистыми блестящими пирожками:
— С капустой. Бери-бери. И иди. Не запускай холод, тесто всходит.
Она ходила вокруг того теста, словно около живого, прикрывала его от сквозняков, вымешивала, обминала, ласкала…И руки ее — красные от горячей воды, узловатые от тяжелой работы, морщинистые от лет. Она стыдилась своих рук. Но все равно никогда никакой работы не сторонилась. И помогать на кухне никого не допускала, ни деда, ни сына, ни внука, ни даже невестку.
— Я сама, потому что мне никто не угодит. Есть придете.
И помогальщики уходили.
Есть паску баба давала на Пасху сначала скоту. Вот как заносилась пасхальная корзина после церкви в дом, все садились к столу, а она вырезала из самой большой и роскошной освященной паски шишку, ломала на несколько кусков и несла козе, курам, кролям — чтобы были здоровы и всегда водились. А вообще за скотом ходил дед. Он любил работу по хозяйству, хотя имел высшее образование и учительствовал в их сельской школе.
— Интеллигенция, — говорила Ганька. Уважала его. И хоть у самой было восемь классов, как-то им всегда было о чем говорить и о чем молчать.
Они поженились летом 1945-го, сразу после войны. А встретились в том же году в Германии. Ганя была гастарбайтером, работала в немецкой семье по хозяйству, Василий только что освободился из немецкого концлагеря Берген-Бельзен. Он — высокий красавец, хотя и худющий, словно треска, она — маленькая, круглолицая, невзрачная. Но улыбка же — у Гани была теплая солнечная улыбка, и косы — смешные золотые кудряшки. Он называл ее Кульбабка. А она влюбилась тогда в него до беспамятства. Когда приехали в Украину, как раз цвели вишни. Хорошо так, до боли в сердце. Они были молодые и счастливые. Страна приходила в себя после страшных испытаний, а им словно и нетяжело. Потому что вместе.
Потом родился сын. Он называл его Павлом, а Ганя — Павликом. Тяжело было, но в Германии она справлялась с тремя хозяйскими детьми, поэтому был опыт. Он учился в педагогическом институте, Ганя ждала. Он в школе учил детей биологии и географии, Ганя зарабатывала в колхозе трудодни.
И все было бы хорошо, но как-то почувствовало ее сердце неладное. Приехала из города в их село по распределению молодая учительница математики Александра Владимировна — высокая, стройная, красивая-прекрасивая. И начал Ганькин Василий в школе задерживаться — то у него собрание, то внеклассная работа со старшеклассниками. А село есть село, Ганьке быстро доложили вездесущие соседки, что это за внеклассная работа у ее мужа. Да и сама она как-то увидела их в школьном саду. Но когда пришел Василий домой — смолчала. И дальше молчала, словно ничего не произошло. И он молчал. Ходил вокруг своих кролей, работал по хозяйству, что-то мастерил, строил во дворе, но ни единого слова Ганьке о своих делах сердечных не сказал. Но и Кульбабкой больше не звал.
Ганя переживала. Бывало, пойдет на огород, насапается, аж руки немеют, а в дом идти ей не хочется. Сядет на лавочке у тропинки, слушает, как поют птицы, как шелестит ветер в молодой траве, как прорастают из земли семена. А потом все же встает и идет домой. А как же иначе? Говорили, что Василий не ушел к Александре потому что она не способная к хозяйству. А для Василия это важно. И свое у Гани бросить ему было жалко. Так и жили.
Баба Ганька любила Пасху. А еще больше любила Проводы, любила ходить на гробки. Она красила еще где-то два десятка яиц, обязательно луковой шелухой, чтобы аж коричневые. Шла в магазин и покупала по двести граммов разных конфет — немного «Красного мака», «Кара-Кума», «Белочки», а то разных карамелек. Складывала это все в сумку, еще своих пасок, колбас, мяса и домашнее вино.
— Самое лучшее подаяние — это паска и яйцо, — говорила баба и раскладывала по могилкам родственников яйца, конфеты и щедрые ломти пасок. Вспоминала, поминала, вздыхала. Вокруг нее Василий, дети. Все, как должно быть, образцовая семья.
Хотя невестку Людку Ганька все же не любила. Кто знает, куда Павлика глаза смотрели, когда ее брал, — ни тебе борща человеческого сварить, ни тебе пуговицу умело пришить, и чтобы очень красивая, то нет. Воспитательница в детском саду — стихотворения деткам рассказывает и песенки поет. Эх-х-х… Но как-то Ганька с невесткой все же мирилась, потому что та подарила ей, Ганьке, утеху на старости лет — малого Богдана. Внука баба обожала. Когда должны были дети с внуком приехать в гости, Ганька не знала как угождать, что печь-варить. И тебе варенички, и тебе налистнички, и тебе борщик — хороший, на свином реберце, не такой постный, как у Людки… Дед ходил с малым на рыбалку за карасем. А как что-то словят, Людка чистила, а она, Ганька, жарила. Когда дети уезжали, баба с дедом украдкой вздыхали. Она шла себе на огород, он — по хозяйству. Но иногда и он брал сапу и шел на грядки.
— Я сама. Тебе что, во дворе работы мало? — бросала Ганька.
— Помогу, — отвечал Василий.
И сапали рядом.
Ганька ходила между могилок, здоровалась с родственниками, пила за упокой домашнее вино. Ноги ее уже гудят, душно от весеннего тепла, пьяняще от благоухания вишневого цвета. Но ведь хороший день, сколько люда увидела, сколько новостей узнала. Вот бы дожить до следующей Пасхи, до следующих Проводов.
Василий умер внезапно. Упал во дворе, когда давал кролям. Корзина выпала из рук, откатилась, трава рассыпалась по тропинке. Кроли изумленно поглядывали сквозь решетки в клетках. А он лежал навзничь и чему-то будто улыбался.
Ганьку тогда словно тьма накрыла. Она не плакала на людях, не голосила. Все сделала, договорилась, как должно быть, отбыла и… жила дальше. Она дальше держала хозяйство, сапала огород, ждала детей.
На Пасху Ганька пекла свои несладкие паски, варила холодец и запекала мясо. Но в ее глазах словно зашло солнце и уже больше не распогодилось.
На Проводы она собирала отдельную корзину для Василия. И сидела возле него дольше всего. Вспоминала Германию, его учительствование и как он называл ее Кульбабкой. У Ганьки, как всегда, гудели ноги, было душно от весеннего тепла и пьяняще от благоухания вишневого цвета. Радовалась, что рядом дети. Павел — старший в семье мужчина, уже и Павликом не с руки называть. Богдан растет красавцем, на деда похож. А непутевая невестка Людка как-то сама по себе образумилась, сама всему научилась. И пасхи печет хорошие, только сладкие. Куда их, ни к борщу, ни к мясу…