Когда-то в мединститутах была такая шутка о «болезни третьего курса». Это специфический этап обучения, когда студенты проходят общую и дифференциальную диагностику и вдруг начинают находить у себя симптомы чуть ли не всех патологий из учебника.
Эти открытия коренным образом меняют их представление о себе и мире: вчерашние здоровые ходят или с депрессивным видом, или с лихорадочным огнем в глазах.
Обычно через несколько недель этот «радикальный пересмотр мировоззрения» исчезал благодаря взаимному общаговскому супервидению — природа и здравый скепсис в конце концов побеждали.
Примерно так сегодня выглядят психотические реакции части нашего общества, когда оно начинает диагностировать в себе симптомы избирательного процесса в условиях, когда классические правила демократии поставлены на паузу. Только с адекватным супервидением никак не складывается.
Общественный организм сигнализирует о боли: «здесь зудит, здесь давит, нечем дышать». Логично было бы искать системное лечение, но вместо этого мы требуем, чтобы нам просто сделали приятно: «здесь почесать, там обезболить и вот сюда вдохновить».
Как выглядят экономика «почесывания» и цифровая анестезия?
На эти болезненные запросы измученных граждан цифровой рынок реагирует мгновенно. Социальные сети превратились в огромную аптеку эмоциональных пластырей. Каждый проектирует свою частную боль на масштаб всей страны, считая ее приоритетной. А поскольку боль — вещь субъективная, возникает жесткий конфликт приоритетов: чье страдание «настоящее», а чье второстепенное?
Сначала, конечно, начинаются пафосные ссоры за монополию на понимание правды. Пафос — это всегда дорого. Кто-то на нем зарабатывает, большинство — теряет.
Ощущение потери приводит к мотивированному забыванию. Чтобы не сойти с ума от диссонанса между ожиданиями (победы, справедливости) и реальностью (усталость, коррупция), мозг тратит колоссальный объем энергии на то, чтобы вытеснить болезненные и неприятные факты.
Куда тратится энергия? На угнетение деятельности гипокампа.
То есть сначала он «вспыхивает» на 10–20% больше, а потом резко тормозит. Переходит в режим «стендбай», а мы себе тогда говорим, что почему-то «тупим» над очень простыми задачами.
Эта «энергозатрата забывания» опустошает нас настолько, что в состоянии крайнего истощения мы начинаем мечтать о «спасении оптом». Именно здесь, на руинах критического мышления, появляется архетип Мессии — фигуры, которая должна прийти и магическим способом обнулить все наши проблемы, не требуя от нас ничего, кроме веры.
Мы в светском информационном пространстве иронизируем над термином «мессия». Как это водится, абсолютное большинство не понимает, что это слово означает. Рефлексии такие, что это нечто вроде юродивого. Но правды негде деть — наши эйфорические ожидания в течение нескольких поколений выпестованы именно на этом библейском концепте.
Здесь несколько литературно-исторических уточнений. Украинская литература в своей социал-демократической версии прошлых столетий ориентировалась на библейский образ Моисея. Который, по пересказам, вывел евреев из египетского плена.
Историю выхода из Египта в упомянутом рабском статусе не подтверждают ни археология, ни другие науки. Письменные источники (стела Мернептаха XIII ст. до н.э.) свидетельствуют об обычном осевшем народе. Вероятнее всего, Исход — это комбинация воспоминаний разных миграционных волн, заключенная в монотеистический мифологический текст в VII–VI ст. до н.э.
А Иосиф Флавий цитирует египтянина-жреца Манефона: будто евреев вместе с их жрецом Осарсифом просто выгнали из Египта за какую-то антисанитарию. А Иерусалим основали так же изгнанные из Египта бывшие завоеватели — гиксосы (и эта версия тоже не имеет археологического подтверждения). Но здесь мы ступаем на тонкий лед иудаики, где, как и у нас, на двух экспертов — три ребе. Нам только важно зафиксировать, что в этой традиции Моисей не был мессией. Главный пророк, который получил Тору на Синае, но не больше.
Вот мы знаем «Плач Иеремии», легендарную украинскую группу, которую основал в 1990 году Тарас Чубай. Так вот, название отсылает нас к книге Старого Завета, где оплакивается разрушение Иерусалима в 587 году до н.э. Именно в те времена «вавилонского плена» и еще сотни лет спустя в апокалиптических произведениях появилась и расцвела тема универсального спасателя — мессии.
Почему бы не спасаться самостоятельно? Потому что масштабные страдания — кара Божья, и избавить от них может лишь нечто чрезвычайное. Сами люди ни на что не способны. Такая вот заученная беспомощность, если говорить на языке современной психологии, сопровождающаяся большой самоуверенностью об особенности, избранности. Но нам эта иррациональность тоже вполне по душе.
Почему мы снова и снова ищем «спасателя», несмотря на столетия разочарований?
Наш мозг не терпит случайности. Если мир развивается хаотически, мы придумываем ему «драматургию спасения» с главным героем в центре. Это называется «телеологическое мышление».
Когда индивид чувствует, что не может изменить систему, он проектирует свою субъектность на лидера. Это уменьшает тревогу: «Теперь это не моя ответственность, а его».
Вера в бескорыстного спасателя, обладающего «суперсилой», увеличивала сплоченность группы в моменты смертельной опасности. Сегодня этот механизм работает как «перезагрузка надежды»: как только один идол падает, мозг немедленно ищет следующего (эффект «вечного возвращения»).
Запрос на «справедливого арбитра» остается господствующим, что в эпоху ИИ позволяет создавать «цифровые культы» вокруг духовно пустых образов.
Актуальные данные социологии подтверждают дрейф от рациональной политики к иррациональной вере.
Согласно исследованиям Киевского международного института социологии, наблюдаем парадокс: доверие к ВСУ остается высшей ценностью, тогда как доверие к гражданским институциям власти (парламенту, правительству, местным радам) демонстрирует негативную динамику.
Этот вакуум субъектности люди хотят заполнить не новыми реформами (слово «реформы» уже вызывает все больше горького смеха), а конкретными именами. Запрос на «Новые лица 2.0» (большей частью военных, волонтеров или тех, кто выглядит, как они) — это не об изменении системы. Это о надежде на то, что «человек из другого теста» принесет быстрое и дешевое магическое решение.
Мониторинги Центра Разумкова фиксируют: больше 60% граждан считают, что события в стране развиваются в неправильном направлении, и это традиционно усиливает ожидание «спасителя».
Если раньше мы просто игнорировали неприятные факты, то сегодня ИИ позволяет нам заменять их намного более привлекательными галлюцинациями. Генеративные модели способны создавать дипфейки, которые по уровню детализации превосходят документальные кадры. Наш мозг эволюционно запрограммирован доверять глазам («видел — значит, это правда»). Когда ИИ создает образ идеального лидера, который говорит именно то, что мы хотим услышать, с интонациями, вызывающими доверие, настоящая реальность автоматически вытесняется в «слепую зону».
ИИ становится идеальным инструментом для нашей политической амнезии. Теперь можно не просто забыть неприятный эпизод из прошлого политика — его можно «переписать» в информационном поле с помощью тысяч сгенерированных ботами «свидетельств».
Слепая зона становится переполненным архивом фальшивых событий, которые выглядят реальнее самой истории. Это создает ситуацию эпистемологического отчаяния, когда человек перестает верить фактам и начинает доверять лишь «эмоциональному резонансу».
Это приводит к тому, что общество начинает жить в разных, непересекающихся реальностях, каждая из которых сконструирована алгоритмами для поддержания внутреннего комфорта или агрессии. Выпуск откровенных фриков на политическую арену во время тестирования рейтингов — это не случайный хаос, а выверенная технология разведки боем и управление общественным вниманием. В 2026 году, с учетом ИИ-инструментов и общей усталости населения, этот механизм стал еще изощреннее.
Вот как работает этот инструментарий.
Фрик — это безопасный инструмент для замеров. Через него в информационное поле вбрасывают радикальные, абсурдные или табуированные идеи.
Если общество реагирует крайне негативно, основной кандидат (заказчик) открещивается от фрика: «Это просто городской сумасшедший».
Если же идея «заходит» или собирает неожиданно много просмотров, ее элементы интегрируют в программу реального политика, но в более «причесанном» виде.
Когда в обществе накапливается критичная масса недовольства, фрик играет роль «громоотвода». Он артикулирует народную злость, но делает это настолько гротескно, что сама идея протеста дискредитируется.
Человек видит персонажа, который говорит правильные вещи (о коррупции или несправедливости), но выглядит как клоун. Возникает когнитивный диссонанс: «Я согласен с тезисом, но не хочу быть в одной компании с этим фриком». Как следствие — протестный потенциал «сливается» в пустоту.
Фрики нужны для того, чтобы на их фоне системные политики выглядели «адекватными», «умеренными» и «взрослыми».
Если выпустить персонажа, призывающего «расстреливать всех несогласных в прямом эфире», то реальный кандидат, который предлагает «просто ограничить права какой-то группы», начинает восприниматься как гуманист и компромиссная фигура. Фрик расширяет рамки допустимого дискурса до абсурда, делая радикализм мейнстримом.
Фрики прекрасно «откусывают» по 1–2% голосов у серьезных оппонентов. Они работают на узкие эмоциональные ниши: от «борцов за плоскую землю» до радикальных сторонников некоторых субкультур. В масштабах страны эти проценты могут стать решающими, чтобы нужный кандидат прошел во второй тур или сформировал коалицию.
Почему мы на это покупаемся?
Из-за информационной усталости. Мозг, перегруженный сложными графиками войны и экономики, хочет быстрого дофамина. Фрик дает этот дофамин через смех, возмущение или удивление.
Это и есть ловушка «болезни третьего курса»: мы настолько сосредоточены на ярких симптомах (фриках), что забываем о реальной диагностике состояния государства. Фрики — это не политика, а часть «рынка почесывания», где вместо реальных решений нам предлагают яркое зрелище, которое скрывает пустоту.
Спасение не приходит «оптом» от ИИ-пророка или еще одного медийного мессии. Политическая амнезия — это не болезнь, которую можно вылечить пилюлей, а отказ от усилия помнить. Война — это не фильм с гарантированным хэппи-эндом, а процесс, где каждый является субъектом.
Чтобы выйти из состояния «студента третьего курса», диагностирующего у себя избирательную лихорадку, нам нужно следующее.
- Признать смерть визуального доверия. Никакое видео или фото больше не являются безусловным доказательством без многоуровневой верификации.
- Эмоция — это сигнал не для веры, а для проверки. Если контент вызывает у вас мгновенную эйфорию или парализующий ужас, вероятнее всего, вы находитесь в зоне манипуляции.
- Возвращение к институциям. Никакая харизма не заменит рабочую систему сдержек и противовесов. Мессия — это финал демократии, а не ее спасение.
- Работа со «слепыми зонами». Мы должны обратить внимание на реальные, часто некрасивые и сложные процессы вместо того, чтобы прятаться в ярких ИИ-иллюзиях.
Готовы ли мы наконец стать взрослыми гражданами, которые сами отвечают за свое выздоровление? Или и дальше будем искать того, кто «вдохновит» нас на новую пропасть разочарования?
Ответ не в алгоритмах соцсетей и не в дипфейках «новых лидеров», а в нашей способности помнить, что спасение — это не ивентное событие, а ежедневная, часто скучная и тяжелая работа каждого.