В апреле 1945 года, когда американские войска продвигались вглубь Центральной Германии, подразделения, ответственные за изъятие трофейных архивов, наткнулись на массив документов, эвакуированных из Берлина. Речь идет о материалах специальной службы при Верховном командовании Вермахта. Она собирала доказательства нарушений законов войны всеми сторонами, в первую очередь — якобы совершенных против немецких военных и гражданского населения. Архив нашли союзники. После захвата его вывезли в Соединенные Штаты в качестве трофейных документов. В отличие от многих других немецких материалов, эти почему-то практически не использовали во время Нюрнбергского процесса. Они оставались в американских архивах с ограниченным доступом в течение десятилетий. Только в конце 1960-х годов архив начали передавать в Федеративную Республику Германия. Сегодня во Фрайбурге хранится около 226 томов этих материалов — именно тот объем, который физически сохранился после войны.
Итак, малоизвестный, но принципиально важный исторический факт: параллельно с ведением агрессивной войны нацистская Германия создала свою систему документирования военных преступлений, где военные собирали информацию о вероятных нарушениях законов войны. Эта система имела все внешние признаки серьезной юридической работы. Это было сделано как с пропагандистской целью, чтобы формировать выгодную для себя картину событий и обвинять противников в нарушениях международного права, так и для своей защиты. И это ломает стереотип, что военные преступления документируют только жертвы агрессии.
Почему я решил об этом вспомнить? Потому что этот опыт демонстрирует, что агрессоры тоже собирают факты правонарушений. И делают это системно и с привлечением пропагандистских инструментов. Россия сейчас поступает так же.
В 1939 году при Верховном командовании Вермахта было создано специальное бюро по расследованию нарушений международного права — Wehrmacht-Untersuchungsstelle für Verletzungen des Völkerrechts. Его задачей было документировать правонарушения, якобы совершенные против немецких военных и гражданских, а также проверять обвинения против самой немецкой армии. Бюро не проводило следственные действия непосредственно на местах. Оно обрабатывало материалы, поступающие через военные и административные структуры Вермахта, а потом делало их правовой анализ и систематизацию. То есть информацию собирали военные структуры, а уже потом эти материалы централизованно обобщали, систематизировали и оформляли в многотомные дела.
Юридическая форма была соблюдена: протоколы, свидетельства, рапорты, судебно-медицинские выводы, фотографии, видео, журналы боевых действий. Но показательно, что из всех сохраненных томов только один содержал информацию о преступлениях, совершенных немецкой стороной.
Среди задокументированных эпизодов были и известные события. В июне-июле 1941 года во время отступления советских войск сотрудники НКВД массово казнили заключенных во львовских тюрьмах. Речь идет о тысячах погибших украинцев, евреев, поляков и других, арестованных в 1939–1941 годах. Немецкая сторона фиксировала эти факты и использовала их в пропагандистских материалах.
Другим примером стал Катынский расстрел. Весной 1940 года НКВД расстрелял больше 20 тысяч польских военнопленных и представителей элиты. После обнаружения массовых погребений в 1943 году немецкая власть организовала эксгумации, привлекла международную комиссию врачей и провела судебно-медицинские исследования. Материалы были оформлены в подробные отчеты и стали частью масштабной информационной кампании. В то же время СССР пытался включить Катынь в обвинение против нацистов в Нюрнберге, утверждая, что расстрелы состоялись в сентябре 1941 года и были совершены именно немцами. Но в итоге суд не признал это доказанным и не вынес решения по сути.
В материалах также зафиксированы частные случаи внесудебных казней немецких военнопленных подразделениями французского Движения Сопротивления в 1944 году.
По разным оценкам, бюро сформировало свыше 400 томов материалов. До нашего времени сохранились 226 тома — приблизительно половина первичного массива. По существующей информации, часть архивов сгорела в конце войны, часть утрачена во время эвакуации. Это показывает одну важную вещь: судьба даже «доказательств» агрессора часто зависит от того, кто контролирует архивы после войны и как формируется послевоенная политика памяти. Можем ли мы с уверенностью утверждать, что все тома вернулись в Германию? Нет. И здесь тоже есть над чем задуматься.
После войны мир увидел Нюрнбергский и Токийский процессы. В то же время процесс проходил в условиях послевоенного баланса сил. Часть материалов, собранных немецкой стороной, союзники использовали для подтверждения отдельных эпизодов, но значительный массив документов не стал предметом самостоятельной правовой оценки. Как и преступления, совершенные союзниками.
Эта история имеет прямые параллели с настоящим. И дает возможность лучше понять, научились ли мы чему-то на собственных ошибках. Очевидно, что в войне стороны борются не только за территории, но и за судьбу правды и право формировать юридическую версию происходящего. Но если раньше победы на фронте были непосредственно связаны с правом формировать свою версию событий, то в наше время все намного сложнее. И вопрос, как эту войну будут знать наши потомки, на самом деле до сих пор открыт. Многое зависит от нас самих.
Еще с 2014 года российская власть системно формирует свои массивы материалов о якобы преступлениях украинской стороны. Мы же начали эту системную работу пять лет спустя, в 2019 году, с создания Департамента надзора в уголовных производствах в отношении преступлений, совершенных в условиях вооруженного конфликта, в Офисе генерального прокурора.
В Следственном комитете РФ этой темой занимается специально созданное управление по расследованию «преступлений международного характера против мирных граждан», а также, начиная с 2022 года, Главное военное управление. Открывают уголовные производства, публикуют «свидетельства», готовят отчеты, снимают сюжеты о «распятых мальчиках». А раньше еще и «спамили» в ЕСПЧ. Нам это кажется абсурдным, но юридическая оболочка части таких материалов создает впечатление доказательности.
В большинстве случаев эти материалы, вероятно, имеют в первую очередь пропагандистскую цель — сформировать альтернативную версию событий, оправдать факт агрессии, размыть грань между нападающим и жертвой. И эта работа активно ведется, в частности, в тех же странах Глобального Юга. Я могу это утверждать, ведь еще до полномасштабного вторжения работал с такими материалами. Тогда российская власть издавала «тома» с якобы доказательствами, которые распространяла в первую очередь за границей. Как-то мой знакомый привез такой из Чехии. Недолго думая, я приобщил его к материалам уголовного производства. Коллеги тогда очень удивились. Но, по моему мнению, лучшая борьба с фейками — реальное независимое расследование. Эту работу не стоит недооценивать, когда мы говорим о гибридных угрозах и информационной войне.
Как видим, это не новое в истории. У агрессоров разных эпох часто больше общего между собой, чем с теми, кого они обвиняют. Российская власть называет одним из поводов для агрессии «денацификацию». Но использование права как инструмента информационной войны, избирательное документирование и централизованное конструирование нужного нарратива — это практики, уже известные в истории. Вместе с тем важно понимать, что международное гуманитарное право, к сожалению, эффективно работает прежде всего там, где все стороны конфликта хотя бы пытаются его соблюдать. Если одна сторона системно игнорирует нормы, а другая оказывается в условиях асимметрии, простор для права резко сужается.
Конечно, сегодня ситуация существенно отличается от 1940-х годов. Доказательство нарушения больше не существует только в закрытом архиве или материалах государственного следствия. Оно формируется и циркулирует в разных средах: в открытых источниках, отчетах международных организаций, расследованиях журналистов и правозащитников, массивах цифровых данных. Современные технологии значительно усложняют монополию государства на интерпретацию событий и дают возможность фиксировать факты почти в реальном времени. И то же поле боя благодаря новым технологиям фактически становится прозрачным. Впрочем, такая открытость создает новые вызовы: информации становится больше, но вместе с тем растет риск манипуляций, дезинформации и ошибочных выводов. Поэтому ключевое значение приобретают стандарты проверки, сохранения и юридической оценки доказательств. Не менее важны вопросы универсальности, применения одинаковых критериев ко всем сторонам конфликта.
Именно поэтому для Украины принципиально важно не только разоблачать манипуляции, но и безусловно соблюдать нормы международного гуманитарного права, системно работать с доказательствами. И, наконец, создать в самой структуре Вооруженных сил Украины полноценное направление по сбору и сохранению доказательств с поля боя. Речь идет о последовательной фиксации фактов в зоне ответственности военных (куда нет доступа правоохранительным органам), сохранении доказательной базы, взаимодействии с международными механизмами правосудия и обеспечении прозрачности расследований. Ведь в современной войне доказательство — не только юридический инструмент. Оно формирует доверие к государству, влияет на международную поддержку и становится основой для будущей ответственности виновных. В долгосрочной перспективе именно качественно собранные и проверенные доказательства будут определять, будет ли восстановлена справедливость и сможет ли международное право сохранить свою силу перед лицом агрессии.