В круговороте нынешних литературных событий — творческих вечеров, фестивалей, художественных посиделок, презентаций — Всемирный день поэзии пролетает необъяснимо быстро. Вроде бы и оставляет ощущение праздника, какой-то величественной мистерии и вместе с тем обнажает хрупкость и тонкость поэтического слова, что открывается немногим и не сразу. И снова побуждает ставить вечные, как этот мир, вопросы.
Нужна ли поэзия, когда на украинские города летят ракеты, когда небо гудит от дронов, а новости сводятся к потерям и разрушениям? Есть ли в этом мире место для стихов? И если есть, то для каких: тех, что написаны сегодня и звучат на площадях, становятся песнями и видео, или родившихся сто лет назад? Нужно ли возвращаться к поэтам прошлого — переиздавать их, объяснять, доставать с академических полок, если сейчас у нас есть великолепные и талантливые современники, чьи тексты звучат на площадях во время протестов или становятся известными песнями с миллионными просмотрами? Ведь с такой популярностью не сравнятся даже раскрученные благодаря школьным программам, кинематографу, музыкальным проектам Павло Тычина или Майк Йогансен.
Конечно, на эти вопросы чаще всего отвечают утвердительно: да, нужно знать, читать, популяризировать, вспоминать. Но как достучаться до тех, кто не чувствует поэтическое слово, кто отвергает литературу ХХ века как «совковую», «зараженную идеологией», часто не вникая в нюансы?
Универсальных рецептов нет — в том числе и у меня. Но, наверное, простейший путь — приблизить эти тексты через живые человеческие истории. Потому что поэт не существует в вакууме — вне времени, в котором живет и творит. Это звучит очевидно, но об этом легко забыть, когда мы говорим только об эстетике, отделяя текст от биографии, взглядов и ошибок.
Да, эстетика важна. Мы все равно выбираем тексты по силе образов, рифм, метафор. Но понять поэта невозможно, если оторвать его от среды, внутренних разногласий и даже финала жизни — который иногда говорит больше, чем сами стихи.
Именно поэтому я снова возвращаюсь к поколению Расстрелянного возрождения, которое до сих пор отзывается эхом, требует проявления и, возможно, помогает лучше понять, какие дороги мы выбираем и чем за них платим.
Начать стоит с Михайля Семенко. Чернявый, небольшого роста, харизматичный, он эпатировал общественность футуристическим теориями и призывами жечь «Кобзарь» и удивил браком с высокой, статной, красивой актрисой Наталией Ужвий.
Острый на язык, зажигательный, с тяжелым характером, неравнодушный к алкоголю и так же талантливый, открытый к музыке и творческим экспериментам, он никого не оставлял равнодушным. Кто-то Семенко восхищался и поэтически подражал, как это поначалу делали его младшие друзья — поэты Иван Маловичко и Андрей Михайлюк. Кто-то почти ненавидел или отказывал в праве называться поэтом — так, например, написал в «Литературному ярмарку» Мыкола Хвылевой.
Но в чем точно не откажешь Михайлю Семенко, так это в модернизации украинской поэзии тех времен, насыщением ее духом урбанизма и видением будущего. Наконец, бунт против авторитетов, против застревания в «этнографической» поэзии с ее повторяемыми образами и мотивами, который он культивировал, тоже был полезен для литературы нового времени. Увлечение футуристов промышленностью, индустриализацией, городом как сосредоточием прогрессивных сил, бесспорно, было на руку большевикам, которые по сути использовали украинский футуризм в своих политических целях, а потом без сожаления расправились с ярчайшими представителями этого направления.
Михайля Семенко органы НКВД арестовали 26 апреля 1937 года по обвинению в активном участии в работе антисоветской украинской националистической террористической организации. «Ломали» художника долго — только через четыре месяца и восемь дней (по крайней мере этот временной промежуток зафиксировал сам поэт) Семенко признал себя виновным и попросил дать «возможность заслужить прощение тяжелой вины перед Советской властью и Советской родиной». Заметим, что те свидетельства, которые писатель предоставил во время допросов и очных ставок, не выдерживают никакой проверки не только с позиций следственно-процессуальных, но и с точки зрения здравого смысла. Однако независимо от «признаний» и утверждений, Михайля Семенко расстреляли по приговору выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР в Киеве 24 октября 1937 года.
Поэзия, пережившая приговор:
Михайль Семенко, «Запрошення»
«Я покажу вам безліч світів —
Оригінальних і капризних.
Я покажу вам безліч шляхів —
Хто хоче мого духа визвать?
Ми проходимо до останнього пункту.
Ми перемогли всі стихії й дощі.
Я відчинив двері замкнуті —
Хто хоче зі мною гулять вночі?»
24 октября 1937 года чекисты казнили еще одного поэта-футуриста — Андрея Михайлюка, менее известного, намного младше, о котором практически не сохранилось ярких воспоминаний или характеристик. За исключением разве что впечатлений поэта и переводчика Абрама Кацнельсона от встречи с Михайлюком в редакции газеты «Большевик»: «И вот в редакционную комнату стыдливо вошел юноша в черном зимнем пальто, в синей кепочке с пуговицей на макушке (как тогда любили носить). Глубоко посаженные, узкие смышленые глаза, маленький, будто точеный, острый нос, мужественный подбородок. Молча подал сильную жилистую руку. Дружелюбно улыбнулся, оголяя красивые белые зубы». Молчаливый, хоть и дружелюбный, скупой на слова, Андрей Михайлюк свой молодецкий порыв воплощал в стихах, записывая их в ученическую тетрадь в клеточку. Сам он объяснял, что эти клеточки дисциплинируют его тексты. И действительно, литературоведы замечают, что в первом сборнике молодого автора «растрепанных поэзий» намного больше.
Свой путь в литературе он начал дебютным стихотворением, опубликованным в журнале «Новая генерация». Позже он работал журналистом в редакции газеты «Вести ВУЦВК» и считался личным помощником Михайля Семенко, по крайней мере помогал ему с перепиской и планированием. За свои неполные 26 лет Андрей Михайлюк успел опубликовать три сборника поэзии: «Стихи» (1932), «Конец идиллии» (1933), «Солнечный день» (1936). Но, очевидно, жизненного опыта или закаленности приобрести не успел. Поэт практически сразу сознался следователям НКВД в том, что «…в апреле 1937 г. Семенко поручил мне подготовить и выполнить террористический акт над руководителями КП(б)У и Советского правительства во время первомайской демонстрации и для этой цели дал мне бомбу бутылочного образца, которую я должен был бросить на правительственную трибуну, когда, участвуя в демонстрации, проходил бы возле нее. …но я бомбы с собой не взял, так как сам испугался этого гнусного замысла и поэтому задания Семенка не выполнил». А поскольку сотрудники НКВС арестовали Андрея Михайлюка 11 сентября 1937 года по обвинению в участии в контрреволюционной украинской националистической организации, готовившей теракты против руководителей партии и правительства, то судьба молодого авангардиста была фактически решена.
Позже футуристов, как и большинство поэтов поколения Расстрелянного возрождения, реабилитируют, но коммунистический режим будет продолжать врать родным художников, их друзьям, обществу. В посмертном издании произведений в 1959 году советский критик лаконично напишет: «Андрею Михайлюку было 25 лет, когда он издал свою последнюю, третью книгу. Он еще окончательно не сформировался, не вызрел как поэт. Вино его поэзии было еще молодое, оно должным образом не выбродило, не отстоялось». И ни слова о том, кто помешал поэту самореализоваться и что с ним вообще случилось.
Андрій Михайлюк, «Холодна лірика»
«Вітер сказився!
Побіг!
Небо набрякло й посиніло.
Осінь…
Зима…
І сніг…
Забіліли будівлі й ліси німі.
Зима
дорідна й рипуча
і мороз —
мороз з очима.
Кому не осточортіло, не надокучило
сидіти в затишку злочинно?
Покохав невимовно дуже
рип морозу і вітру лязг.
Морозний вітер — потужність,
сила
і міць
м’яз!
Вийди, товаришу,
стань!
Магнетні лінії морозу
пронижуть.
Міць вироста!
і —
світлішає розум!
Кроки зимою —
не кроки;
к чорту
звичайну ходню
лижв довгих, як крокви,
кататись не годинами, а
по дню.
Чіткий, важкий
крок!
Будьте міцні,
покоління!
Хвилює в скронях кров
сонячне
зимне
проміння.»
Поэтесса Мирослава Сопилка (настоящие имя и фамилия — Юлия Мысько-Пастушенко) заплатила слишком высокую цену за наивную веру в «социалистические идеалы». Жизнь хрупкой, скромной и образованной женщины не была сладкой. Небогатая семья, тяжелая работа, калейдоскоп профессий (от модистки до работницы табачной фабрики), несколько арестов со стороны польской полиции — такой оказалась ее юность. Закончив лишь начальную школу в родном селе, будущая поэтесса самостоятельно наверстывала упущенное, изучала литературу, много читала. Вероятно, ее знания никогда не были системными, но современники отмечали, что Мирослава Сопилка могла свободно дискутировать на политические темы, подбирала уместные аргументы и легко цитировала важные для разговора произведения. Увлечение новым вместе с обостренным ощущением справедливости и симпатией к простым труженикам и бедности подтолкнуло молодую женщину к левому революционному движению. На родной Львовщине она активно подключилась к проведению забастовок, рабочих митингов, манифестаций и даже в своем жилище проводила разные нелегальные собрания местных комсомольских и коммунистических организаций.
Примерно в это время в пролетарском журнале «Вікна» публикуют ее первые поэзии — «В церкві» и «Сон чорної ночі». Их одобрительно восприняли писатели Василий Бобинский и Степан Тудор. Побуждения и хорошее отношение коллег по цеху заставили автора поверить в свой талант и продолжить художественные поиски. Но рост Мирославы Сопилки не был безоблачным и легким — он проходил на фоне сложных бытовых и экономических обстоятельств. Степан Тудор позже писал: «Одно — отдаться исключительно творческой работе, а совсем другое — работать, воспитывать двоих детей, болеть туберкулезом, заниматься самообразованием, быть поэтессой. Для этого надо иметь большую силу воли и пламенное сердце патриота».
Серьезные материальные затруднения, безработица мужа и подорванное здоровье побудили супругов искать счастье в воспетой пропагандистами Стране Советов. Мирослава Сопилка романтически верила, что там найдет уют и хорошие условия для творчества, сможет получить образование, в конце концов получит какую-то новую жизнь. Поэтессу арестовали 16 августа 1937 года и обвинили в членстве в «контрреволюционной националистической террористической организации и проведении шпионской работы по заданию одной иностранной разведки». 30 сентября того же года арестовали ее мужа Михаила Пастушенко — по аналогичному обвинению. Поэтессу допросили дважды, выжав из нее признание в том, что она «принадлежала к националистической организации и была сотрудницей националистического журнала». В октябре 1937 года супругов расстреляли: Михаила — 19-го числа, а саму Мирославу — 28-го. Двое несовершеннолетних детей остались полными сиротами, и узнать об их дальнейшей судьбе не удалось. В мае 1938 года имущество семьи конфисковали в доход государства.
Мирославу Сопилку реабилитировали в 1959 году, а посмертный сборник «До сонця. Вибране» увидела свет лишь в 1973-и… В 2025-м проект «Загата» презентовал песню на ее «Колиханку».
Коротенькие очерки о каждом и каждой из упомянутых и многих еще не названных украинских поэтов и поэтесс 1920–1930-х годов можно развернуть в динамичные многостраничные романы, разные по сюжету и насыщенностью событиями. Но несмотря на непохожесть и разнообразие судеб, общим знаменателем окажется вызревание поэтического таланта в системе, стремительно превращавшейся из авторитарной в тоталитарную. В таких условиях ни «верность коммунистическим идеалам», ни умение балансировать и договариваться, ни кажущаяся или реальная непримечательность не спасали от пуль чекистов. Советская власть четко видела: эти поэты, несмотря на идеологический налет, работают в поле украинской культуры, а следовательно, обеспечивают основу для ее дальнейшего развития. Поэтому сознательно их уничтожала, убирая конкурентов, здоровую альтернативу и, возможно, будущее сопротивление. Душная атмосфера тоталитаризма не позволяет прорасти живому и настоящему. Но высокая поэзия — это всегда жизнь и свобода, крылья и полет. И потому украинские поэты существуют, а красная империя околела.