Женщина, которая пела про синий платочек. Клавдия Шульженко. Столетие

17 марта, 2006, 00:00 Распечатать

На одном из последних концертов Клавдия Ивановна Шульженко пела известную песню «Сколько мне лет?»...

Клавдия Шульженко
Клавдия Шульженко

На одном из последних концертов Клавдия Ивановна Шульженко пела известную песню «Сколько мне лет?». Когда слушатели ожидали привычный ответ: «Столько же, сколько и зим!», один из подвыпивших зрителей в паузе громко крикнул: «Наверное, уже сто!». В антракте Шульженко стали успокаивать, просили не обращать внимания на хамство. Но она с гордым спокойствием ответила: «К сожалению, он близок к истине»… Прожила она 78 лет. А в марте этого года народной певице действительно исполнилось бы сто лет.

В этом харьковском доме Клавдия Ивановна никогда не была. Но двухэтажный коттедж в переулке Байкальском, где расположился сегодня музей ее имени, построен в годы молодости певицы. Ну а в том, слегка покосившемся от времени строении, где она родилась и выросла и где теперь висит мемориальная доска, ютятся несколько семей. Расселить их, чтобы сделать музей в тех старых стенах, возможно только теоретически. Да и зачем? Во-первых, на Москалевке, запыленной, с трухлявыми домишками и до сих пор непролазными дорогами, о нем бы скоро забыли. Во-вторых, музей в Харькове уже есть. Почти за одиннадцать лет существования он и стал своеобразным клубом, где собираются люди, чтобы почтить память землячки.

Нужно сказать несколько слов о человеке, который этот музей создал. Борис Сергеевич Агафонов, недавно ушедший из жизни в возрасте 75 лет, был для Клавдии Ивановны седьмой водой на киселе. К искусству отношения не имел. И даже рассуждать о нем не мог и не любил. Футбол — дело другое. За старой харьковской командой «Авангард», в те времена чемпионской, ездил за тысячу километров от дома. Со всеми футболистами дружил, по-доброму опекал и щедро угощал, ничего взамен не требуя.

В свое время его и из партии исключали, и с работы выгоняли. Лишившись, к тому же, больной ноги и части желудка, измочаленного язвой, Агафонов мог бы озлобиться. Но, видимо, Шульженко смогла затронуть особенные струны в душе Бориса Сергеевича, помогала обрести душевное равновесие. В свою очередь и Клавдия Ивановна, как оказалось, тоже нуждалась в сердечном участии. На том и сошлись.

Агафонов не был надоедливым поклонником, не дежурил с цветами у артистического входа. Просто набирал чемоданчик гостинцев (благо, имел отношение к общепиту), садился в поезд и приезжал в Москву на улицу Усиевича, где в тесной квартире Шульженко всегда было столько людей, сколько могла вместить отведенная народной любимице жилплощадь.

Жила она небогато (не про наших эстрадных звезд будет сказано). Когда на сберкнижке набиралось с тысячу рублей, тут же их снимала и тратила на первоочередные покупки.

В музее, собранном Агафоновым, две такие книжки.

На одной в 1981 году остаток 16 рублей 30 копеек.

На второй, закрытой за год до смерти Клавдии Ивановны в 1983 году, — около 10 рублей. Однажды к ней пробовал «подкатить» один из тогдашних подпольных бизнесменов. Придя в притворное изумление от такой скромной жизни, предложил построить дом, нанять прислугу. Взамен просил только одно: после смерти Клавдии Ивановны дом должен перейти к нему по дарственной. Шульженко на это предложение только головой гордо покачала: не забывайте, мол, что я народная артистка! На том все и кончилось. Но старинный серебряный сервиз с вензелями фельдмаршала Кутузова он все же выпросил и купил по умеренной для такой реликвии цене. Эти деньги, кстати, ушли на похороны народной артистки.

И опять, но уже на поминки, вез Агафонов из Харькова в Москву украинские колбасы, сальце, столь любимые Клавдией Ивановной и напоминавшие ей родные края. И опять, но уже по другой, горестной причине, в доме было полно людей…

Может быть, именно тогда ему и пришла в голову мысль, что в Харькове у Клавдии Ивановны должен быть просторный и красивый дом. Не такой ветхий и маленький, как на Москалевке. А такой, о котором она всегда мечтала. В общем, чтобы было где посидеть, выпить по чарке, послушать песни и душу отвести.

Постепенно мечта о харьковском доме, где навечно бы поселилась Клавдия Ивановна, стала осуществляться. Сначала Борис Сергеевич купил двухэтажное строение, похожее на барак, где раньше жили в пролетарской тесноте рабочие близлежащих заводов, а позже находилась диспетчерская автотранспортного предприятия. Место для мемориала Шульженко было выбрано удачно — уже не центр и еще не окраина. Рядом универмаг, рынок и харьковская достопримечательность — огромный заводской Дворец культуры. В этом помещении до войны был театр, где играла Клавдия Ивановна. Теперь и здесь висит мемориальная доска в ее честь.

Музейным премудростям Агафонов не был обучен. Опираясь на помощь и советы энтузиастов — Всеволода Столярова, Дмитрия Сикара и многих других, он стал потихоньку оборудовать комнатки. В гостиной поставили старое пианино, наладили патефон, но и видеомагнитофон не забыли тоже. Маленькую гримерку с настоящими костюмами от Славы Зайцева и афишами помог оформить сын Клавдии Ивановны Игорь Кемпер-Шульженко (по-домашнему Гоша). Он щедро поделился семейными реликвиями, оставшимися в материнской квартире. А в один из визитов привез кота из расплодившихся любимцев Клавдии Ивановны и не возражал, когда его тоже назвали Гошей. Еще поселились в доме две смирные беспородные собаки, так что постепенно в нем стало уютно и по-домашнему тепло.

Содержать огромный дом стало легче, когда музей стал муниципальным (сейчас директором в нем работает племянница Агафонова Елена Гроссу — любовь к Клавдии Ивановне в этой семье передается по наследству). А с тех пор, как по инициативе горисполкома в Харькове провели первый Международный фестиваль эстрадной песни имени Шульженко, музей стал настоящим местом паломничества и предметом гордости харьковчан.

Некоторые выступали с ней в концертах, некоторые с детства были приучены родителями слушать ее пластинки, ценили ее интонации, отточенное мастерство подачи звука, тонкие нюансы и безупречный вкус в подборе репертуара, артистизм. И ведь всему этому Шульженко училась здесь, в Харькове, ставшим ее первым университетом искусств, хотя и не выдавшим официальный диплом.

Много раз и на всякие лады пересказывалась история о том, как Шульженко первый раз встретилась с композитором Исааком Дунаевским. Было это в театре Синельникова, в то время самого влиятельного режиссера театральной провинции. Николаю Николаевичу было уже под семьдесят, и он с видимым удовольствием вспоминал театральную юность, когда был опереточным артистом. Оперетта понадобилась ему и в начале 1920-х годов, чтобы оживить зрительный зал и собственный репертуар. Синельников сразу же решил ввести Шульженко в «Периколу» Оффенбаха. Дунаевский, или, как тогда его называли друзья, «Дуня», не только подыгрывал Шульженко на прослушивании, но и занимался с ней в качестве заведующего музыкальной частью.

Через много лет любвеобильный Дуня вспоминал эти встречи, пожалев, что прошли они без взаимного увлечения. А Клавдия Ивановна, критически оглядев Дунину лысину, отрезала по обыкновению что-то категоричное. И сожалеть по этому поводу отказалась. Песен Дунаевского в ее репертуаре оказалось немного. Всего пять из трехсот. Не потому, что другие нехороши. Просто открытому выражению чувств, характерному для Дунаевского, Шульженко всегда предпочитала тонкие, завуалированные краски душевного волнения — «Ведь порою и молчанье нам понятней всяких слов». Эту песню Дунаевского, кстати, она пела на своем 70-летнем юбилее в Колонном зале Дома союзов.

Дунаевский жил в Харькове неподалеку от дома Шульженко, в двух шагах от Рыбного моста, ведущего в центр города. Ближе к вокзалу и цирку был Гончаровский мост, и через него Клава (или, как она себя любила величать в то время, Кледи Шутти) бегала на улицу Конторскую, где находилась частная хореографическая школа-студия Натальи Александровны Дудинской-Тальори. Эта страница ее биографии известна меньше. А ведь студия выучила будущую артистку не меньше, чем репетиции с Синельниковым и музыкальные уроки Дунаевского. Более того, оказывается, что именно в этом доме на Конторской в 1920-е годы пересеклись судьбы еще двух будущих звезд.

Первой назову одну из самых ярких балерин ХХ века Наталью Дудинскую-младшую, которая с 1914-го до осени 1923 года, то есть до переезда с матерью в Петроград, была самой способной из учениц харьковской студии Дудинской-старшей. Не все, конечно, стали балеринами. Но и укротительница хищников Ирина Бугримова, и Кледи Шутти с благодарностью вспоминали уроки на Конторской (переименованной после революции в Краснооктябрьскую):

«С именем Натальи Александровны Дудинской-Тальори, — писала Шульженко в 1975 году, — воскресают незабываемые годы и дни юности, которые посвящала нам эта замечательная женщина и великолепный педагог. На уроках она была строгая и взыскательная учительница и в то же время мягкая, ласковая и чуткая как мать. Я с любовью и благодарностью вспоминаю это время, когда она в нас, юных и неопытных, вселяла бодрость духа и веру в себя».

Несмотря на общее начальное воспитание, трудно себе представить более разные художественные индивидуальности, нежели неустрашимая Бугримова, неутомимая Дудинская и непоколебимая в своей творческой правоте Шульженко. Наталья Дудинская-младшая во многом была сродни Любови Орловой в кинематографе. Открытый темперамент Дудинской превращал драматические сюжеты в «оптимистические трагедии», а радостные истории заканчивались апофеозом жизнелюбия, в духе фанфарных маршей Дунаевского. Клавдия Шульженко, оставаясь таким же кумиром публики, как Дудинская в своем жанре, даже радостные песни пела сокровенно и вполголоса. Каждая покоряла сердца людей по-своему…

В 1923 году студия во дворе дома №7 на Конторской закрылась навсегда. Кстати, двухэтажный кирпичный дом, построенный сто лет назад, сохранился. Особой архитектурной ценности он не представляет, а про «цветник талантов», воспитанный в нем, в городе начисто забыли. И это послужило поводом для уродливой перестройки, как внутренней, так и внешней. Например, балетный зал на втором этаже работники частного предприятия перегородили, лепку сбили, фасад перечеркнула труба теплопровода, справа пристроили убогий сарайчик. Дом стали переделывать с начала 1990-х, с тех пор в нем поменялось несколько хозяев. А ведь именно в нем можно было бы сделать музей Шульженко и других знаменитых харьковчан, которые принесли славу родному городу.

* * *

«Над чувством не стерплю опеки», — так писала в стихотворном послании Клавдия Шульженко в 1930 году. А первые строки были из Есенина — «Я сердцем никогда не лгу». Во лжи ее действительно упрекнуть невозможно. Но советская эпоха диктовала такие правила, которым следовало подчиняться, затаив эту правду глубоко в сердце. Возможно, именно это стало одной из тайн сокровенности ее песен.

Вот почему биографическую книгу Клавдии Ивановны «Когда вы спросите меня» (первое издание вышло в 1981 году) я бы не стал безоглядно рекомендовать юношам и девушкам, «обдумывающим житье».

Подобно многим документам своей эпохи, книга Шульженко была тщательно отфильтрована. Прежде всего самой артисткой, которую судьба научила, что можно писать, а о чем предпочтительнее умолчать. Во-вторых, ее биографом Г. Скороходовым, который не только записывал на бумагу ее мемуары, но и, по всей вероятности, немало добавлял от себя. Особенно некоторые искусствоведческие и менторские пассажи. Не мог он записывать правду и о том, как подводил Клавдию Ивановну ее независимый характер.

К примеру, надерзила однажды певица министру культуры Екатерине Фурцевой, когда та пыталась навязать ей репертуар. Ссора разрослась как снежный ком. Шульженко в сердцах помянула подноготную министра культуры и члена цк (Фурцева работала раньше ткачихой). И сказала, что неизвестно, кем она будет, перестав быть министром, а она, Шульженко, все равно останется всенародно любимой артисткой. Говорят, Фурцева внешне сдержалась, посоветовав Шульженко быть скромнее, но злость затаила. Так или иначе, министр-ткачиха демонстративно выходила из зала, когда в концертах объявляли выступление К. Шульженко. И все же Клавдия Ивановна как в воду глядела: Фурцева после отстранения от высоких должностей спилась и покончила с собой.

В другой раз Шульженко дала резкий отпор сыну Сталина Василию, когда тот пытался ее пригласить на «вечеринку»… Неудивительно, что отношения с властями у Клавдии Ивановны всегда были натянутыми. Что подтверждает переписка с моссоветовскими чиновниками 1957 года, когда она жила с семьей в коммуналке. После развода с Шульженко ее муж В. Коралли решил построить кооператив и для этого был обязан сдать часть жилплощади. Так в комнате Коралли поселились чужие люди. Еще в одной прописаны Игорь Кемпер-Шульженко с семьей (они как раз ждали рождения второго ребенка). И в такой ситуации Шульженко было отказано «в связи с недостатком свободных квартир и значительным числом граждан, которым жилплощадь должна быть предоставлена в первую очередь».

В издании 1985 года сохранились умилительные строчки о том, как ее песням подпевал на Малой земле «дорогой Леонид Ильич». Надо отдать должное влиятельному коммунистическому самодержцу: его любовь к песням Шульженко реабилитировала певицу в глазах партийных чиновников и помогла ей получить долгожданную квартиру, которую она тут же отдала сыну.

Но Клавдия Ивановна не могла лгать своим сердцем и потому, что оно было не всегда подконтрольно разуму. Стихийные чувства особенно захлестывали ее перед выходом на сцену. «Ну вот, пошла «кардиограмма», — пыталась она шуткой остановить трясущиеся от волнения руки, будто зигзаги на ленте осциллографа. В эти минуты с ней лучше было не спорить. А кто спорил, мог нарваться на скандал. Так случилось, например, с ее лучшими аккомпаниаторами Давидом Ашкенази и Борисом Мандрусом. Музыканты были превосходные. И без их аккомпанемента песни Шульженко трудно представить. Но и Ашкенази, и Мандрусу в книге Шульженко отведено столько же места, сколько костюмеру и помощнице — преданной Шурочке Суслиной.

* * *

«Шульженко боги покарали. У всех мужья, у ней Коралли…». Эту шутку пристяжных остряков советской эстрады охотно повторяли, перемывая косточки артистке, особенно когда Коралли потребовал развод, обвинив жену в измене. Одессит Владимир Коралли (настоящая фамилия Кемпер) был одногодком Шульженко. Универсальный артист эстрады, рано начавший карьеру, он сразу увидел в начинающей певице из Харькова свою судьбу. Эстрадный оркестр под руководством Коралли и Шульженко много выступал в блокадном Ленинграде и на фронте. А когда после войны началась борьба с «низкопоклонством перед Западом» и «безродными космополитами», Коралли-Кемпер стал удобной мишенью для критики (это время еще остроумно окрестили «эпохой разгибания саксофонов»). Доставалось и Шульженко, которая иногда пела то испанскую, то итальянскую песенку. А значит, тоже страдала «низкопоклонством».

Как разъяренная львица, Клавдия Ивановна бросилась писать петиции в партийные органы, ругая на чем свет стоит популярного куплетиста, которому был поручен надзор над качеством «легкого жанра». «Смирнов-Сокольский клевещет на советскую эстраду, — с праведным гневом восклицала Шульженко, —говоря, что некоторые работники эстрады, и среди них я, наряжаются в туалеты, тем самым подражая западноевропейской моде. Что же в своих высказываниях Смирнов-Сокольский хочет доказать? Что советскому артисту не к лицу элегантный туалет?.. Как же быть? Не выступать же всем в засаленной блузе, годами не стиранной, как это делает сам Смирнов-Сокольский», — добивала Клавдия Ивановна оппонента. И поделом. Ведь он в первых рядах недобросовестных критиков доказывал, что с жанром и песнями Шульженко надо бороться, а Коралли и вовсе запретить выступления в Москве.

Несмотря на цинизм и глупость подобных обвинений, надо сказать, что Клавдия Ивановна до конца жизни имела слабость к хорошим и дорогим вещам явно не советского изготовления. Во время войны она даже в бомбоубежище брала с собой ридикюль с французскими духами, подаренными отцом. Из косметики предпочитала «Макс Фактор», и всех артистов, выезжавших за рубеж, просила привезти ей изделия этой фирмы. К своему творческому вечеру в 1976 году выбрала молодого модельера Славу Зайцева, который вдохновенно сочинил для нее серое, голубое и алое платья, в смене которых 70-летняя артистка выглядела неотразимо.

Апофеозом стремления к красоте (тогда это с легкостью называли мещанством) были в ее доме столовые серебряные приборы фирмы «Фраже», запах дорогих духов «Мицуко», розовая ванная и задрапированная розовыми тканями спальня с котом, повязанным розовой ленточкой. Подобный интерьер легко «рифмовался» с ее домашними прозвищами «Кунечка» и «Буся». Но все это было уже тогда, когда приходилось чем-то компенсировать отсутствие свежести чувств и душевных сил. Так что едва ли права острая на язык Мария Владимировна Миронова, всегда критиковавшая вкус Шульженко: «То бант какой-то прицепит сзади, то большую пуговицу спереди. Ужас какой-то»…И показывала со смехом, где именно находится бант, а где пуговица.

«Не мы существуем для вещей, а вещи для нас», — глубокомысленно изрекала по этому поводу Клавдия Ивановна. Но вряд ли можно назвать «вещизмом» стремление Шульженко купить рояль самого Дмитрия Шостаковича (пусть даже займет он половину маленькой комнаты в квартире Шульженко) или диван Лидии Руслановой, не менее легендарной в своем роде исполнительницы народных песен. Она неизменно и с грубоватым крестьянским добродушием встречала Шульженко словами «Тоже мне, аристократка пришла!».

На закате женской судьбы, в пору так называемого «бабьего лета» в ее жизни появился мужчина, долго и безответно искавший встречи с Клавдией Ивановной, но так и не решавшийся сам с ней познакомиться. Кинооператор Георгий Епифанов был моложе Шульженко на 12 лет. Он писал ей короткие и внешне бесстрастные открытки-поздравления отовсюду, где бы ни находился, подписываясь инициалами. Даже подозрительный Коралли не усматривал в этом робком обожании повода для ревности. Уже после развода, когда Клавдия Ивановна коротала время с друзьями, встреча с Епифановым состоялась. Она все поняла и оценила с полуслова. После довольно долгих посиделок у нее дома сказала сакраментальную фразу: «Вы или уходите, или оставайтесь». Разумеется, он остался. На много лет.

Воспоминания Епифанова составляют, пожалуй, самый трогательный и искренний сюжет одной большой песни о любви, которую всю жизнь пела Шульженко. Правда, с годами она становилась все более сдержанной и грустной. И вдруг снова заискрилась, как шампанское в бокале. Человек глубоко любящий, Епифанов не только хорошо знал обожаемую актрису, но и умел рассказать о ней так, как не удавалось остальным ее биографам. Он ведь тоже был плоть от плоти той эпохи, когда среди шелухи и пены фальшивых голосов или фронтовых сводок, до поры совсем безрадостных, звучал из репродуктора или патефонного раструба нежный, несильный голос с легким дыханием, обещающим чудо. «Как будто вам обещали, что счастье будет, и любовь будет, и что-то еще, о чем тогда не принято было говорить даже в мужских компаниях».

«Скромное было время, — вспоминал Епифанов. — Рубашка-апаш и значок «Отличник ГТО» на лацкане единственного выходного шевиотового костюма с накладными плечами. Таким я пришел впервые на твой концерт. Увидев тебя на сцене, почувствовал какое-то неясное движение. Вдруг все будто сдвинулось, изменился масштаб и соотношение фигур в пространстве. Это джазовое, мужское, гремящее медью пространство ты укрощаешь одной своей улыбкой, одним небрежным жестом, одной только фразой сделав его сразу пригодным для жизни, уютным, домашним, обжитым и обласканным твоим голосом».

«Божество» Шульженко было все же более земным, чем небесным. И об этом тоже прекрасно пишет ее последний возлюбленный: «Все тебя боялись. Может быть, поэтому, когда ты выходила на сцену, сразу была видна хозяйка большого дела. Уверенная, властная, зрелая, знающая себе цену и крепко держащая судьбу в маленьких крепких ручках».

* * *

«Советской иконой» назвал Клавдию Ивановну Лев Лещенко. По прошествии времени это прозвище кажется и наиболее остроумным, и точным по сути. Говорят, она действительно ходила в церковь и истово молилась. Но молитва, совмещенная с советским этикетом и образом жизни, всегда и везде выглядела нелепо.

«Молились» и на нее. Особенно женщины (у мужчин к Шульженко были далеко не платонические чувства, даже в дни войны). Интимные интонации Шульженко, столь не свойственные советской эпохе, тема женского счастья (а чаще его долгого ожидания) притягивали, будто речь шла о собственной судьбе каждой слушательницы. И еще казалось, что это она, а не безвестные авторы музыки и стихов (были, впрочем, среди них и знаменитости), сама трогательно рассказывает о себе.

Она прекрасно знала о своих недостатках, поэтому старалась, например, не фотографироваться в профиль. Впрочем, эти снимки, сделанные втайне, обнаруживают ее вздернутый утиный носик, о котором она даже пела ироничную песню «Камея»: «Пусть лучше я останусь с носом, но не с чужим, а со своим».

В последнее время Клавдию Ивановну средства массовой информации числят все больше по «военному ведомству», что верно лишь отчасти. С особым усердием крутят ее записи для ветеранов войны во время соответствующих торжеств. Спору нет, ее «Синий платочек» действительно стал одним из самых дорогих и памятных символов военной поры. Не зря один из таких платочков хранится в Киевском мемориале Великой Отечественной, второй стал реликвией в Санкт-Петербургском музее эстрады. Третий — в Харькове, рядом с фронтовыми фото артистки. Но есть в ее пении притягательная сила, которая выводит искусство Шульженко далеко за пределы одной, пусть и значительной темы.

Слышать голос Шульженко в записи мало. Нужно было видеть и ощущать таинство, которое происходило при встрече со зрителями. «… Актриса выходит на сцену, не глядя в зал, — писала о Шульженко одна из авторов истории эстрады. — Она сосредоточена и как бы углублена «в себя». Она словно выгораживает некое пространство, чтобы оживить его, зажить в нем, наполнив его своей радостью и своей печалью... Она наполнит это пространство дрожанием воздуха и запахом роз. Она соорудит в нем калитки и крылечки, зажжет настольные лампы, завалит грудой старых книг и старых, перевязанных лентами, пачек писем. Она воссоздаст все это одними лишь жестами, интонациями, одним скольжением лучистых, светящихся глаз. А, наполнив сцену приметами живой человеческой жизни, сделав ее бытово-узнаваемой, она расскажет о тех, кто словно бы только что ушел отсюда или должен вот-вот прийти, а может быть, и о тех, кто никогда больше сюда не вернется».

Фото автора, из фондов
Дома-музея Шульженко
в Харькове и сборника воспоминаний «Клавдия Шульженко: Петь — значит жить».

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №28, 21 июля-10 августа Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно