Во имя отца и сына. О Фаусте, Мефистофеле, Ступках — и проблеме полуфабрикатов

31 октября, 2008, 15:22 Распечатать Выпуск №41, 31 октября-8 ноября

В Национальном театре имени Ивана Франко вышел странный спектакль «Легенда о Фаусте» (по мотивам старинного творения Кристофера Марло)...

В Национальном театре имени Ивана Франко вышел странный спектакль «Легенда о Фаусте» (по мотивам старинного творения Кристофера Марло). Режиссер — Андрей Приходько. В ролях Фауста-Мефистофеля (единого в двух лицах) — Богдан и Остап Ступки. В унисон двухчасовому сценическому грохоту — с громами-молниями, с клубами дыма (с футбольными командами ангелов и демонов) — почему-то хотелось демонстративно промолчать… Но опять какой-то Мефистофель тянет за язык. Поэтому поговорим не столько о спектакле, сколько «вокруг» оного.

У мифа глаза велики. Заглядывай в него сколько угодно, и, если есть «вагон» режиссерской фантазии, то непременно прибудешь на нужную станцию. И трактуешь избранный миф — как видится тебе одному...

…Режиссер Приходько, мужчина средних лет, внешне похожий на актера Джеймса Кавиезела из фильма «Страсти Христовы», человек, как мне кажется, въедливый и литературно дотошный. Чем-то смахивающий на «чернокнижника» — во-первых, своим сумрачным видом, во-вторых, незримым бесиком в глазах (вроде ищет то, сам не знает, что).

Сцена из спектакля «Легенда о Фаусте» Фото: Василий АРТЮШЕНКО
Сцена из спектакля «Легенда о Фаусте» Фото: Василий АРТЮШЕНКО
И отчего-то чудится, будто бы темными ночами, обложившись старинными фолиантами, этот некоммерческий постановщик выгрызает особые алхимические рецепты для своего Фауста или иных книжных чудаков — из произведений Мисимы, Франко, из индийского эпоса. Чтобы затем перенести найденную «алхимию» на местный сценический грунт. А вдруг что-нибудь произрастет? А вдруг наши «садовники» не подкачают?

Никогда этот скромный режиссер не отличался конъюнктурными замашками. Никогда он не ошеломлял проявлениями сценической пошлости. Видимо, «магический круг» вокруг этого «бурсака» очертила уже сама учительская длань его мастера — выдающегося режиссера Петра Наумовича Фоменко. У него Приходько когда-то учился на курсе. И сей «круг» пока вроде оберегает ученика от гадкой конъюнктуризации, столь свойственной продажным мефистофельским временам... Временам — Молоха.

Сцена из спектакля «Легенда о Фаусте» Фото: Василий АРТЮШЕНКО
Сцена из спектакля «Легенда о Фаусте» Фото: Василий АРТЮШЕНКО
Над «Фаустом» — не Гете, а Марло (что существенно) — режиссер, должно быть, и просидел не одну душную бессонную ночь, думая-гадая «а как бы…».

И, похоже, нашел «как…». О чем заблаговременно раструбил задолго до премьеры — в газетах и на конференциях.

Вот так и заклеил бы им всем после этого рты лейкопластырем! Граждане, когда молчать научитесь? Когда театральную «тайну» сподобитесь хранить до премьеры? Пушка ваша еще не пальнула, а уже «сбитых летчиков» считаете. Они и сами упадут — без парашютов.

Только действительно, замысел его и впрямь приятен. Фауст и Мефистофель — не два мира, не «два шапиро», а философская общность, бытийная цельность. Прошитая к тому же родственными узами (Мефистофель-Ступка-старший ближе к финалу обращается в Фауста, которого поначалу играл Ступка-младший). Как не распробуешь Добра без Зла, так и Зло без Добра невыгодно смотрится. А уж лучших кандидатур для этих Фауста-Мефистофеля, чем представители венценосной Семьи, в украинском искусстве нынче действительно не найти. Потому что в первом — высокая человеческая мудрость и философское лукавство. Во втором — еще не изжитое к сорока светлое юношеское ерничанье и импульсивное желание объять своим многопрофильным талантом пока не везде охваченные просторы медиа или же соседних сцен («Московиада» в Молодом), словно бы «продавая душу…» этому времени (не насовсем, лишь авансом).

…В идеале — как мне видится — законченный спектакль и должен бы переплавить два разных мира в один. Технически это сложно. Еще сложней — энергетически. Поскольку первый мир (миф) — сугубо философская притча о познании (в связи с Фаустом), которое, увы, ни к чему хорошему не приводит, ибо «знания приумножают скорбь», и еще не известно, во что вывернется твой поиск.

А второй мир (миф) — стихия карнавала. Эстетика мистерии. Вотчина фарсов. Когда «смешались и люди, и кони». Настоящие лошади тоже на сцене. И кое-кого они переигрывают.

Задача эта для режиссера даже с семи пядями во лбу — труднейшая. Тут не всегда сам Някрёшюс разберется… Задача, рассчитанная к тому же на специальный (взрывной) финальный «дивертисмент» — некое «камео», когда выдающийся артист процентов на 80 выходит из образа почтенного Фауста, оставшись тет-а-тет со зрителем, «наедине со всеми». И такой кувырок (в идеале) уж совсем перетряхивает старинные смыслы «мифа» Марло, представляя и древних героев, и нас, нынешних, персонажами одного — вселенского — скорбного «балагана»… С заранее расписанными ролями — только автор тут и не Марло, и уж точно не тайный советник Гете, а Сами Знаете Кто...

Поэтому снова о скорби.

Для того чтобы уничтожить в украинском театре любой мало-мальски интересный философский замысел, нужно не так и много.

Нужно, чтобы артисты, запыхавшись, ворвались на несколько репетиций сложнейшего материала — после лихорадочных съемок в бесконечных мефистофельских «телешоу».

Нужно, чтобы режиссер теми же всепрощенскими глазами Кавиезела смотрел на такое безобразие — и соглашался (!) на премьерные сроки, несмотря на то, что это не спектакль вовсе (как принято определять готовность сценического произведения), а лишь полуфабрикат, какой-то капустник по мотивам.

Нужно, чтобы активная массовка — которую, учи не учи, а все равно одни «двойки» — затоптала подошвами и заорала срывающимися голосами едва наметившиеся смыслы в столь непростом сюжете.

Нужно, чтобы к финалу ты с юмором определил для себя исходный «жанр» зрелища — как «фотообои», потому что порою красиво, а порою — напрасно.

Нужно, чтобы очевидное отсутствие режиссерской воли дало возможность им всем «играть как хотеть», а не «как нужно» — во благо замысла.

Нужно, чтобы финальный импровизированный монолог Фауста-Ступки и вовсе поверг тебя в эмоциональный шок и возникло экстренное человеческое желание позвонить супруге великого артиста: «Лариса Семеновна, делайте что хотите, но трагические тирады про смерть, про уход — это надо запретить! В театре с такими вещами (рядом с Мефистофелем особенно) — не шутят… Вы меня понимаете?..»

И, наконец, нужно, чтобы «все» сделали вид, будто бы «все» —хорошо, даже прекрасно.

Любопытства ради нырнул в пучину Интернета: дай, думаю, полюбопытствую, как замечательные коллеги отзываются об этом экзерсисе? Тут же попал под душ тотального елея… Сладкого мармелада. Впечатление, будто мы — современники Висконти, Бергмана, Стреллера. «Летим от победы к победе»? Пиар когда-нибудь уничтожит искусство в этой стране...

Хроническая неспособность доводить сценическое произведение до нужной художественное кондиции — вот она, одна из печальнейших тенденций, сопровождающих не только эту конкретную премьеру данного театра, но и многие другие в иных коллективах. Куда смешим, друзья? Кого догоняем? Почему все наскоком?

Это же как хлеб, вынутый из печки раньше времени. «Тісто гливке!» — сказала бы по этому поводу моя бабка. Лев Додин, например, пять лет репетирует «Жизнь и судьбу» — ради результата, потому что материал труден, но очерчена цель. А «Фауста» разве можно с разбега — не анекдот ведь. За государственные деньги работаете — вот и соизвольте не выпускать «полуфабрикат»!

Да, этот спектакль красив — но расхристан, раздерган. Все лучшее, что в нем есть — а хорошее там есть (несколько выдающихся мизансцен и отдельные эпизоды Ступки-старшего), — так и то размыто-размазано хаотичным движением режиссерской и актерской «отсебятины».

Хотите это произведение на престижных фестивалях презентовать — как поиск, как эксперимент, как философское откровение? Правильно хотите, туда и дорога. Только надо осознать: качественный проект (спектакль) — это четкий часовой механизм. Это партитура, просчитанная до секунды. До миллиметра сценической площади. Разве это новость для кого-то? Мне, например, было бы неуютно рекомендовать такой спектакль кому-нибудь в Москве, скажем, Роману Должанскому (продюсеру и критику), поскольку спросит о времени действия… А у нас зрелище может тянуться сколько угодно — и как кому угодно.

Но для этого и существует режиссерская «линейка» — высчитывать, соизмерять. Выбросить наносное, ненужное.

И вычленить главное — собственно, философский остов истории.

Ради этого все «фаусты» и рождаются. Не ради же кордебалета — с актрисой Ненужной на ходулях в роли бабочки...

Есть сценические законы, есть театральная симметрия. Есть принципы хронометража и темпоритма. Есть то, чего у нас нет.

Существуют, наконец, общепринятые каноны театральной дисциплины. Когда общая ответственность служит на конечный — возможно, и выдающийся результат. Неужели пришла пора возвращать худсоветы, чтоб коллективный разум отделял в премьерах смысл от бессмыслицы?

И все же — парадокс: этот сумбурный театр — живой… И довольно резвый, какой-то неунывающий. За что и Ступку-отца, и Ступку-сына — люблю, ценю... Но не прощаю. Потому что Театр — в том «формате» к которому причастны и отец-Ступка, и Фауст, и Гете, и сам Марло — именно такой театр и не терпит суеты. Этому театру нужны иные «жертвоприношения» — аскеза, время, мысль, душа и оголенный нерв.

Только вот Молох нашего мефистофельского хронотопа повсеместно съедает и силы, и смыслы… И именно он — часть той силы, что вечно хочет зла… и вечно совершает глупость.

А В ЭТО ВРЕМЯ... На III Международном кинофестивале в Риме работа Богдана Ступки в картине Кшиштофа Занусси «Сердце на ладони» стала одним из главных художественных событий форума... С чем и поздравляем.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №34, 14 сентября-20 сентября Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно