«Та, которой не стало». Режиссер Ирина Молостова — и все-все-все

30 января, 2009, 14:04 Распечатать Выпуск №3, 30 января-6 февраля

На этой неделе исполнилось бы 80 лет замечательному, выдающемуся нашему режиссеру Ирине Александровне Молостовой...

На этой неделе исполнилось бы 80 лет замечательному, выдающемуся нашему режиссеру Ирине Александровне Молостовой. Женщине, которая, казалось, полностью исключала из своей эмоциональной палитры условность частицы «бы». В меньшей степени чеховское «если бы знать…» было присуще ее бурному темпераменту, а больше импонировало ей императивное «надо знать!» или «надо делать!». Или снова-таки чеховское – «надо жить!». Обязательно с восклицательным знаком.

…И жила бы она еще (на улице Заньковецкой) – даже в эти беспокойные дни, которые Александр Гельман недавно точно обозвал «эпохой планетарных опасностей». И творила бы себе и нам на радость. Ведь что такое эти ее нынешние 80 с частицей «бы»? Для таких-то неугомонных театральных фемин?! Какие эти годы, если посмотришь, скажем, на Татьяну Шмыгу в том же возрасте, столь же неукротимую, которая недавно на ТВ резво выбрасывала коленца, прекрасно пела и обволакивала своим обаянием всех-всех-всех… Как и Молостова когда-то – всего лишь 10 лет назад.

А вообще, друзья, действительно, «как страшно жить!» — ибо это время летит даже бешеней, нежели мы об этом знаем. И вот возвращаюсь – на десять лет назад...

И вспоминаю февральские дни 1999-го. И вижу, как застыл над телефоном разбитый горем Борис Наумович Каменькович — супруг Молостовой, наш отличный театральный хореограф.

В те промозглые дни 99-го он ежеминутно ожидал телефонных звонков из Москвы – из больницы. Молостову, которая уехала в Белокаменную на постановку в Большой театр («Опричник»), тогда пришлось срочно госпитализировать. Ее доставили в престижную ЦКБ (где обслуживали самого Ельцина). И месяца два Борис Наумович сидел над этим телефоном — охал, вздыхал, хватался за сердце. Говорил вроде бы сам себе: «Все будет хорошо…». «А иначе и быть не может…» — ему отвечали.

В некоторых своих «мизансценах» судьба беспощадна. Ирину Молостову в самый последний день 1998-го сразил инсульт. И всего-то за неделю до премьеры в Большом ее увезла скорая.

Репетиционное перенапряжение и в то же время небывалый эмоциональный подъем, на котором она встречала свое тогдашнее 70-летие, не прошли бесследно. Вроде перегорела. Ее друзья вспоминали, как хворь подобралась к ней и во время премьеры «Катерины Измайловой» Шостаковича – легендарного спектакля, во многом определившего ее карьеру. Тогда незадолго до премьеры ее также увезла скорая… Но, к счастью, все обошлось.

А зимой 1999-го ее не стало...

Последнее ее десятилетие – работа на износ. Будто кто-то подталкивал ее кулаком в спину: а ну, быстрей-быстрей, а то не успеешь, и не смотри ты на годы!

…Это были действительно странные годы — в ее творческой карьере. Фактически лучший оперный режиссер страны, дома, после перестройки, она довольно редко получала «заявки» из родного театра. Лет пять ее будто вообще не замечали! А она сильно нервничала. Не могла спокойно сидеть без дела. И летела то в Одессу, то в другие города. Плевала на врачей, на предупреждения, на диагнозы свои. Она вертелась волчком. Ставила у франковцев «Мастера и Маргариту» Булгакова или чуть позже «Талан» Старицкого. С нее не падала корона, если звали в провинцию. Уже потом – нежданно-негаданно – ей протянул руку сам Валерий Гергиев. «Сам» — потому что его сан «оперного олигарха» известен во всем мире. И лишь бы «так себе» он не будет приглашать в Мариинку.

Молостова, которая Киеву оказалась «не нужна», поставила на закате своих лет в Санкт-Петербурге и «Катерину Измайлову», и «Псковитянку», и «Мазепу». Кто-то из критиков, помнится, тогда точно сформулировал качество тех ее работ – «академично, прочно, добротно». И, сам того не подозревая определил «три кита», которые и подпирали театральный материк Ирины Александровны.

Ее академизм (в самых разных спектаклях) никогда не был зацикленностью на чем-то архаичном. На том подходе, о котором тревожно писал еще В.Немирович-Данченко – «гибель театральных традиций заключается в том, что они превращаются в простую копию…». А она всегда была далека от «копировальных технологий». И прекрасно понимала, что воспроизведением давних (исторических) мизансцен или интонаций никогда не добьешься внутренней жизни спектакля. Ныне модное поветрие «ремейк» ее и пугало, и смешило. Она всегда искала – и в опере, и в драме – звучание чистое, новое, свежее – при этом любя автора. У нее — так или иначе — прозу жизни побеждали поэзия музыки и поэзия слова. Ее «Вишневый сад» в Русской драме – постановка совсем не резкая, не авангардная, а щемяще-пастельная (во многом благодаря «кружевам» художника Даниила Лидера). У нее и тогда, и никогда не было резких режиссерских жестов по отношению к текстам. А все же ощущалось особенное режиссерское прочтение знаменитой пьесы – прочтение с лирическим и в то же время отчаянным горьким внутренним смыслом: почему же эти хорошие, добрые и милые люди (а этих людей играли, на минутку, Роговцева, Кадочникова, Бакштаев) столь несчастны и столь неприкаянны? Я видел этот спектакль уже в состоянии «полураспада» – ого-го, как далеко было со дня премьеры. Но актеры не халтурили и не паясничали. Какой-то правильной режиссерской «отверткой» она завинтила эти «актерские шурупы». Ибо прочность – отличительная черта ее мастерства и ее человеческой сущности.

Не о многих людях в театре отечественном (и в театре вообще) можно без обиняков сказать «такого-то обожают все!». А ее любили, обожали. Даже те, кто ставили ей подножки, все равно любили ее, но по-своему. И причем совершенно «бескорыстно» (на что она, собственно, могла влиять в те годы, не имея никаких всесильных должностей?). С нею и в фойе, и на улице можно было запросто обсудить любую киевскую премьеру – ведь она смотрела все! Абсолютно все! Не было такого спектакля в столице, чтобы она о нем не слышала или не посмотрела. Кто сегодня из худруков или даже просто очередных режиссеров-сменщиков ходит на премьеры друг к другу? Кто-то вообще куда-нибудь ходит? Или уже шеи у них «прогнулись» под бременем наградных кучмо-ющенковских цацек и просто нет сил поднять глаза на афишу «соседнего» театра?

А ей плевать было на «цацки», ее невозможно было удержать на одном месте. Услышала про «одаренного Богомазова» — все уши прожужжала: это же так интересно, его бы надо поддерживать! Саму бы кто поддержал тогда, Господи ты Боже мой…

А если какой «престижный» московский гастролер в оперном «карман набивает» – так она по дну морскому проведет тебя, но все равно на спектакль попадешь: увидишь, оценишь, затем обсудишь с нею все чин-чинарем на самом высоком критическом уровне. Она ведь была человеком энциклопедической образованности – а это тоже качество театральной прочности. Я, к сожалению, не был в домах уже нынешних хозяев Национальной оперы – и мне совершенно неинтересно, чем они живут в свободное от «золотого тельца» время. Но ее-то дом (без особого ремонта, с простенькой мебелью) казался мне всемирным книгохранилищем. Если бы все эти тома однажды сошли с ума и упали на кого-нибудь из гостей, он бы не выбрался из-под завалов, как раджа из под черепков в мультфильме «Золотая антилопа». Это было непостижимо – но она таки успевала читать каждый «кирпичик» толстого литературного журнала. А выписывала их с десяток! И выискивала – номер за номером – какой-то новый материал для себя, зондировала каждую интересную пьесу… Ее «Мастер» у франковцев – по сути, первооткрытие в Украине культового романа Михаила Булгакова. Это был спектакль-кормилец Театра Франко – даже в самые кризисные годы. В инсценировке Михаила Рощина, возможно, была задана и чересчур линейная иллюстративность некоторых сюжетных ответвлений. Только у Молостовой и иллюстративность была объемной, осмысленной, умной, культурной, эмоциональной. И не надо мне рассказывать, что Хостикоев стал тем, кем он теперь стал, еще во Львове на спектакле «Прапороносці». Хостикоевым он стал тогда, когда вышел с «больною ногой» именно в «Мастере» — в роли Воланда. До этого были роли милые и успешные (и «Сказка о Монике» в том числе). Но его Воланд оказался каким-то знамением. Этот «московский гость» был красив как дьявол. Умный как Сатана. Соблазнительный как Демон. В нем всего было в меру – и порочного, и мудрого, и «гламурного», и философского. Очень жаль, кстати, что Анатолий Георгиевич пока не желает восстановить именно этот спектакль своей театральной «матери» – пусть бы и с новым составом, какая нам разница… Есть образцы, которые не стыдно копировать. Особенно, если вдохнешь в них свое, свежее…

Ведь фигура Молостовой после ее ухода оставила, на мой взгляд, одну зияющую брешь в нашей театральной слободке. В нашей «вороньей сВободке»… Это условная фигура — объединителя театральных земель, энерджайзера в иногда подкисающем театральном пространстве. Если хотите, фигура парусника, который во время штормов в двенадцать баллов бороздил бы просторы нашего «бермудского треугольника»: от оперы – к драме (украинской), от драмы – к трагикомедии (русской), которая в районе метро «Театральная».

...Этот «бермудский треугольник» постоянно затягивал ее в омут, постоянно обрывал паруса. Очень многим она помогала. Многих вытаскивала из дерьма, кому-то обустраивала карьеры. А те отряхивались — и тут же семенили на Владимирскую (благо, недалеко) в те самые «органы» — и стучали о ее вольнодумстве, о «длинном языке».

Ей, естественно, тут же ставили какие-то палки в колеса. Не все разрешали. Долго «не задерживали» на одном творческом месте. А она, узнав имена своих «погубителей», лишь экстатично разводила руками: «Я подумать о нем такого не могла! Надо же такому случиться?»

Конечно, это позор, что в свое время именно она не стала художественным руководителем главного музыкального театра страны. Да вот не пела «песен про партию», избегала «опер про революцию». А кто еще этим руководителем просто обязан был стать, если не «та»?..

...Та, которую благословил сам Шостакович – всем известна его высочайшая оценка молостовской «Катерины Измайловой», гениальный композитор считал киевское прочтение лучшим, они переписывались постоянно, о Шостаковиче она говорила как о Боге.

Та, которую ценили достойные европейские музыкальные театры, хотя у нее не всегда была возможность там поработать, а уж «не пустить туда» здесь-то было кому.

Та, дыхание которой ловили умные киевские артисты, понимая: Молостова – как кислородная подушка, она может продлить творческую жизнь любому лицедею, потому что у нее есть незыблемый запас академизма, прочности, добротности

У Буало и Нарсежака есть роман – «Та, которой не стало». Это детектив. К жанру этих заметок не имеет отношения. Там одна женщина вроде «была» – потом «исчезла» – потом опять материализовалась… В нашем – недетективном — случае смысловое ударение на «не стало». Многого не стало за эти-то годы… Только какой прок слезы лить? Что-то изменится? Скоро «не станет…» — и еще больше. А ведь, друзья, как-то «надо жить!» С восклицательным знаком...

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №44, 17 ноября-23 ноября Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно