СТРАНИЦА ПРОЗЫ ФРАГМЕНТ ПОВЕСТИ-ЭССЕ О БОРИСЕ ОЛИЙНЫКЕ

20 июля, 2001, 00:00 Распечатать Выпуск №27, 20 июля-27 июля

«Дякувати Богові, я... не переступив друзів і недругів, не ухилився від громадського обов’язку, не витер чоботи об знамена, під якими наші прадіди, діди та батьки захистили нас від коричневої смерті»...

Борис Олийнык
Борис Олийнык

«Дякувати Богові, я... не переступив друзів і недругів, не ухилився від громадського обов’язку, не витер чоботи об знамена, під якими наші прадіди, діди та батьки захистили нас від коричневої смерті».

 

Из авторского предисловия к сборнику стихотворений «Шлях»

 

Его — самоироничного и
вежливого — любили даже тогда, когда возглавлял партком СПУ. Во времена секретарства предшественников Олийныка на затворенные двери парткома смотрели с боязнью или предостережением: они отворялись тогда лишь, когда туда «вызывали для разбора полетов».

При Борисе эти двери были открыты настежь. К нему в партком тянулся весь Союз, «всяк сущий в нем язык»: болгары, армяне, гагаузы, грузины, испанцы, русские, татары, чуваши — всем там было уютно, все шли в партком не на посиделки, не поболтать, а за поддержкой, советом или помощью.

Редко можно было видеть Олийныка и на главенствующем месте под сейфом, за секретарским столом — все норовит беседовать с посетителем за приставным, покуривая сигарету.

Эти привычки остались и до сих пор: наведаешься в Фонд культуры Украины, которым Борис Ильич руководит уже второе десятилетие, а он так же сидит не за большим, а за приставным столом. Даже когда подписывает документы.

Только станешь на порог — он уже и голову поднял, оторвавшись от бумаг. Весь — внимание: наготове радушное слово, приветливая улыбка, готовность выслушать и дать совет. Хоть ему некогда даже снять свою знаменитую кепочку, в которой летает в Совет Европы — «в тот Париж, что за Бердичевом», «в ту вашу высокомерную Европу», «в оттопыренный и самоуверенный Страсбург». А также ходит, как он говорит, «в парлямент».

Борис Олийнык... Без него невозможно представить ни наш Союз, ни «шестидесятничество» в литературе и общественной жизни, ни похороны друга, ни еще какое-либо значительное событие в общественной или культурной жизни Украины. За нелукавую дружбу и общительность его любили в университете. Любили и в Союзе. Поэтому, пожалуй, за глаза звали его (и называем до сих пор) Боря Олийнык. «Боря» — ласково, любезно, как родного. Ибо доброта, человечность и приветливость сияют на его лице, струятся из его глаз, звенят в его голосе.

В глаза же давно, еще смолоду, даже литературные мэтры называют его не иначе, как Борис Ильич, отдавая должное его таланту, принципиальности, глубине и серьезности его суждений. Именно из этого и формируется авторитет. И у Бориса Олийныка он был и остается неизменно высоким.

Воспитанный в лучших народных традициях, Борис Олийнык так же, как и, скажем, Гончар или Малышко, в признании и славе остается скромным, общительным, верным в дружбе.

После похорон преждевременно умершего Владимира Пидпалого секретарю Союза писателей Борису Олийныку пришлось выручать и Ивана Драча перед идеологическим отделом ЦК КПУ за прочитанную на тризне «Баладу про солов’їв», и Женю Гуцала, к которому безосновательно прицепилась милиция.

Как раз за это беззаветное заступничество Борис накличет на себя «высочайший» гнев партийного начальства, и его выведут из секретариата Союза писателей. Вместо него «выдвинут» семидесятилетнего Леваду. На том пленуме СПУ Олийнык будет сыпать шутками в адрес участников пленума, не щадя и себя. Вместо того, чтобы «сурово осудить» и упрекнуть его, пленум будет смеяться! А сам Борис останется ироничным и невозмутимым.

Проявится характер истинно казацкий: смелый, остроумный в лишениях, твердый и величавый. Сечевой, запорожский! По крайней мере — для меня. Но и другие увидят в той острой гротесковой коллизии Бориса Олийныка на высоте духовных и моральных принципов, которыми отмечается лидер.

Намеревались «в верхах» поставить на место дерзкого и неуступчивого секретаря Союза, проучить его! Но, выводя Бориса Олийныка из секретариата СПУ, умники-цековцы, сами о том не ведая, одновременно выводили его на пьедестал страдальца «за други своя», и поднимали его неопровержимый авторитет на еще более высокий уровень. А он оставался непоколебимым.

Это умение всегда и всюду, в любых ситуациях, оставаться самим собой — признак натуры сильной, правдивой, честной. Бесценные и привлекательные черты Бориса Олийныка особенно ярко проявятся как раз на посту секретаря парткома в то чрезвычайно сложное, непостоянное время демократизации общества, шатание и разброд, вызванные горбачевской «перестройкой», когда трудно разобраться, а то и непонятно: куда нас ведут и кто нас ведет? Партком же по своему гласному и негласному назначению был и надзирателем, и «наставником», и информатором «куда следует».

Когда же партком возглавит Борис Олийнык, такие негласные функции отпадут как бы сами собою. На самом же деле это сложный процесс! Со «снятием» в 1971 году Олеся Гончара в парткоме десять лет будут царить ставленники Маланчука: начнутся исключения из партии и Союза, аресты, тюремные заключения. Писатели облегченно вздохнут, когда в грозном парткомовском кабинете появится настоящий поэт — открытый, душевный, честный.

Приведу отрывок интервью Николая Славинского, взятого у Бориса для журнала «Україна» №2 с.г.: «Борис Ильич! Действительно, а чего стесняться? Бокал шампанского, трубка, стремительный шарф, густая поэтическая шевелюра... Разве не эстет, не бард, не трубадур? Это же вы, а не Господь, освобождали своих коллег по перу из определенных учреждений, спасали их партбилеты, а значит, и репутацию, может, даже судьбу, в те времена прямо зависевшую от того, забрали или не забрали у человека, особенно же стихотворца, красную книжечку?

— Шутки шутками, но вспомните, за мое десятилетнее партийное секретарство в Союзе писателей Украины ни одного писателя не арестовали, не выключили из рядов КПСС. Я это просто констатирую. А трубка... Это для форса. Шевелюра же прощалась со мной быстрее, чем я — с иллюзиями молодости».

Если принять во внимание, что Борис Олийнык, скромный и даже добродетельный от природы, почти болезненно воспринимал малейшую похвалу в свой адрес, то по этому хвастливому напоминанию убеждаемся, как высоко ценит он именно результаты своего партийного секретарства: гордится ими и через двадцать лет! Да и как же не гордиться, если партком СПУ из репрессивного органа превратился в орган консолидирующий, объединительный. Если он не подавлял, а будил и утверждал национальное самосознание. Во время секретарства Бориса Олийныка партком инициировал, поддержал и утвердил устав Общества украинского языка. Зародился в парткоме и «Рух за Украину», как сейчас по инициативе Бориса Ильича зарождается и крепнет общественно-патриотическое объединение «За Украину!», носящее антимафиозный, государственнический характер.

Тогда, как раз в те годы, по
моему глубокому убеждению, поэтическое творчество Бориса Олийныка достигнет своего апогея: появятся выдающиеся его поэмы «Сковорода і світ», «Сиве сонце моє», «Дорога», «Доля», «Рух», «Заклинання вогню», «Крило», «Дума про місто», «Сім». Буйно расцветет его лирика; «Гей, дуби мої — зелені хмарочоси», «Біла мелодія», украшение всей нашей поэзии «Мати сіяла сон під моїм під вікном…», «Відлуння», «Мій борг», «Стою на землі», «Над Полтавою літо бабине», «Погоня... І постріл... І змилений круп...», «Був чоловік. І — нема» и «У поета гроші завелись...», буквально потрясшие тогда всех!, «Ієзуїт цілує туфлю папи», «Дядько Яків»:

Як іде з роботи дядько Яків, —

То земля хитається, мов трап...

На руці у дядька — синій якір,

На кашкеті в дядька —
жовтий «краб».

Він іде з хмільком після получки,

Ще й гукає друзів пригостить.

І собаки лащаться і рвучко

В бублики закручують хвости.

Бо у дядька серце — добре й тихе

І душа багата, як земля,

І тому довкола його стріхи

Ластівок найбільше кружеля.

Він мугиче пісеньку охрипло

Голосом, простреленим в боях,

І нога його тихенько рипа,

Як старий пошарпаний баян.

Ах, вона рипить, та не розкаже,

Що її на фабриці майстри

Лаштували Яші
замість справжньої,

Котра держить біль Сапун-гори...

 

С этим цитированием — просто беда! Ну как мы знаем своих поэтов? Думаем, что знаем, а начинаем читать — не можем оторваться! Если это, конечно, настоящие поэты. Вот и Бориса Олийныка вроде и знаю, а открою, как вот сейчас, скажем, подаренную мне недавно книгу «Вибраного», изданную «Науковою думкою», и сразу открываю его для себя как будто заново!

И хочется не только самому читать, но и приобщить к чтению всех наидостойнейших читателей — всех, кого ты любишь и уважаешь: посмотрите, послушайте! Какая красота!

Що було — не вернеться.
Одгуляло. Жовто...

Запливає вересень
у затоку жовтня.

Вересню мій, веслами весело греби,

Ждуть тебе на березі
з кошиком гриби.

Чаль хутчіш до берега,
бо встає над світом

Із протоки Берінга
скрижанілий вітер.

Ти ховайсь у яблуко,
в терен і у кріп,

Ти втікай у ямби,
а хочеш — у верлібр.

А як піде з висвистом
завірюха клята,

Попросись у прихисток
під долоню ратая,

Де між ліній світяться
дати і віки,

Де дванадцять місяців сплять,
як малюки...

 

Стихотворение это называется «Долоня». Оно напомнит тебе твоего мудрого, как мир, дядю Митрофана, выписавшего в двадцатых, когда ты еще только родился, аж из Марселя саженцы самых лучших сортов и на «перевале» посадившего виноградник для всего села, а потом «будет водить поле» — работать полеводом твоего родного колхоза, дневать и ночевать «на степу», в самых дальних гонах с ранней весны до поздней осени. И умрет в твоих неисхоженных степях — в бывшем Диком Поле, как умирали когда-то в нем чумаки на горьких своих чумацких дорогах: «Воли ж мої круторогі, гей-гей! Хто ж вам буде пан?..»

Не разминешься и со стихом «Говорили-балакали дві верби за селом»...

И с «Баладою про картузи». И безмерно удивляешься разноцветной и пестрой партитуре поэзии Олийныка — от лирически-грустной «О жовтий квіт мелодії розстань Над строгими квадратами перонів...» до «Роботи», посвященной памяти Евгения Оскаровича Патона:

Одні залюблені в старі листи,

Ті — в музику.
А ті — в руді топища.

Таке життя... А він любив мости.

О, не любив — кохав.
А може, й вище!

 

Трогает до слез, сколько бы его ни читал, «Похорон учителя», посвященный памяти Алексея Антоновича Вовняка:

Як несли його тихо
в нове житло

По бруку, по бруку,
по бруку, —

Був місяць май. Сонце пекло.

...Мерзли руки.

Сизий пил опадав
на хрести перехресть.

Зітхали старі: відмучивсь,

Шепотіли тополі.
Фальшивив оркестр:

Грали учні.

А коли проминали школу і сад,

Молода... Молоденька антонівка

Підійшла до труни,
сахнулась назад:

— Олексію Антоновичу!?

Та чи він не почув,
чи удав, що спить,

Бо несли його високо-високо,

Тільки пальці, здалось,
ворухнулись на мить,

Наче листя на жовтні висохле.

Обіч шляху тулилися
скромно авто.

Шоферюги, на слово колючі,

Сигарети ховали в рукав. Бо то

Були його учні,

Я додому прийшов.
Прихиливсь, як верба.

Триста лих мені дивляться в вічі.

То за віщо ж до всього
ще й ця журба?

Ах, за віщо, за віщо, за віщо?!

Як могли ви, учителю,
вмерти, коли

Мені й так до нестями прикро?

Я ж вам вірив, як богу.
Мені ви були

За отця, і духа, і... приклад.

 

Нас очаровывали тогда новые стихи Бориса Олийныка в «Літературній Україні», в «Вітчизні» и «Дніпрі», в «Ранку» и «Молоді України», даже в «Правде» в переводе Льва Смирнова. «Танцюють грузини», «Кінь», посвященный Кайсину Кулиеву, диптих «Микеланджело». Это были события в нашей поэзии. В особенности потрясла «Пісня про матір»:

Посіяла людям літа свої,
літечка житом,

Прибрала планету,
послала стежкам споришу,

Навчила дітей,
як на світі по совісті жити,

Зітхнула полегко —
і тихо пішла за межу.

— Куди ж це ви, мамо?! — сполохано кинулись діти.

— Куди ви, бабусю? —
онуки біжать до воріт.

— Та я недалечко...
де сонце лягає спочити.

Пора мені діти...
А ви вже без мене ростіть.

— Та як же без вас ми?..
Та що ви намислили, мамо?

— А хто нас, бабуню,
у сон поведе у казках?

— А я вам лишаю
всі райдуги із журавлями,

І срібло на травах,
і золото на колосках.

— Не треба нам райдуг,
не треба нам срібла і злота,

Аби тільки ви нас чекали
завжди край воріт.

Та ми ж переробим
усю вашу вічну роботу, —

Лишайтесь, матусю.
Навіки лишайтесь. Не йдіть.

Вона посміхнулась, красива і сива, як доля,

Махнула рукою —
злетіли увись рушники,

«Лишайтесь щасливі», —
і стала замисленим полем

На цілу планету,
на всі покоління й віки.

 

На наших глазах произошло чудо: с этим стихом Борис Олийнык перешел на правый фланг передовой шеренги нашей поэзии! Расступившись, ему дали место между собой, как равному, его учителя Рыльский, Сосюра, Малышко.

Несмотря на свою открытость и общительность, Борис был смолоду и остается и до сих пор очень строгим в отборе друзей. Не заискивал перед старшими, при самом высоком уважении и любви к ним. Не похлопывал по плечу младших, поддерживал более слабых, разочарованных, но никогда сам не допускал панибратства и пресекал малейшие попытки его проявления в свой адрес. Всегда был подчеркнуто корректным, вежливым, и его приветливость не переходила границ приличия — оставляла ему свободу выбора и действий. Этим он, по моим многолетним наблюдениям, дорожит более всего.

Я люблю его поэзию еще с Николаева, когда и сам только входил в литературу, вытер ноги от повседневности, как советовал всем нам незабываемый Остап Вишня. Помню его подборки в газетах и журналах. В «Літературній Україні» — в особенности. Тогда она еще носила название «Літературна газета», и ее редактировал сам Шамота! Грозный и беспощадный блюститель идейности. Мы тогда состояли в достаточно интенсивной переписке с Загребельным. Именно он написал мне в конце пятидесятых или в самом начала шестидесятых: «Зверни увагу на поезії Бориса Олійника в сьогоднішній нашій «ЛГ»: дивуюся, як їх пропустив «бдительный» Шамота? По-моєму, в літературу прийшов справжній поет, без ніяких витребеньок і «завихрений». Читай і не кашляй, не чхай, не колупайся в носі — це непристойно в порядному товаристві. І вчись у молодших, як треба писати про дядьків у мамках та куфайках: з середини, з їхніми одвічними болями за дітей та за онуків, а не так, як у тебе вальцювальник Голуб «бореться за мир» в новелі «Для миру», яку ти послав через мою голову «вищим сферам», а вони вже й прочитали, і підписали до друку. Бо їм же — як попереду танцювати — друкувати отакі газетні агітки у журналі «Вітчизна». Бережи, Сашо, свій талант! Так, як бережуть його оці молоді хлопці: той же Борис Олійник. Ах, які вірші! Пальчики оближеш! А не про мир дбатимеш».

Круглолицый, в красиво и по-залихватски сдвинутом набекрень берете а-ля Че Гевара Борис показался тогда мне словно сошедшим с газетного фото, того — сорокалетней давности. А поэзия его поразила сельским нелукавым реализмом, который открывал самые затаенные уголки крестьянской души и самые сокровенные мысли и мечты, близкие и понятные всем выходцам из села, которыми тогда были мы все — и старшие, и младшие. Чем-то родным-родным — не зачепиловским, а нашим, новоалександровским, как повеяло на меня с того едва ли не первого собрания Бориса Олийныка, так и веет в мою душу и поныне:

О дивна ніч, о дика ніч жаги,

Коли тремтить і чадіє любисток!

Травневий шал —
до забуття любити —

Лишає обережні береги.

Усе в чеканні: спілі краплі рос,

Земля і місяць, вишні і тополі.

І тиша в тиші. І туман у полі.

І навіть вуж нечутний,
мов донос...

 

Я люблю поэзию Бориса, ибо она настоящая! Она вызывает в моей душе такие ассоциации, будто я познаю в ней давно забытую милую мелодию или мамину песню, забытую еще раньше. И мне любо и печально все это открывать как будто заново, сожалея, что ни отцу, ни матери, ни сестрам я уже не прочитаю ее. Ибо их давно нет. Но есть моя любимая жена, с которой дружим еще с нашей новоалександровской семилетки и живем вот уже 58 лет (пятьдесят восьмой год!), и она плачет, растроганная Бориной поэзией, вместе со мной. Есть мои дети, которые понимают поэзию по-настоящему и высоко ценят ее в Борисовой интерпретации. А еще подрастают внуки. И я радуюсь, что нашему роду нет переводу и что наш народ ценит своих поэтов независимо от того, в каких условиях живет сам.

Известно, что поэзия и по-
литика — не совместимы и даже взаимоисключающи. Тем не менее они не только уживаются во внутреннем мире Олийныка, но и взаимообогащаются и дополняют одна другую, как ни у одного из тех поэтов, которые на ветрах перестройки и суверенизации рванули в депутатство. Рванули в политику и... умерли как поэты. Не только не пишут стихов («Та все гірші, та все гірші! Та всі, як один, та всі, як один»), но и потеряли то, что когда-то в поэзии приобрели. Ибо сказано же: поэт должен завоевывать своего читателя постоянно! Каждый раз почти заново.

Именно так у Бориса Олийныка: все новые и новые циклы стихотворений в парламентской газете «Голос України», поэмы «Трубить Трубіж», «Тайна вечеря» да новые книги крепко держат и приковывают читательское внимание, а то и восхищают, и каждым появлением выводят Олийныка во главу нашей поэзии и литературы.

Многие авторитетнейшие литературоведы и выдающиеся писатели неоднократно высказывались в том смысле, что из литературы первого десятилетия независимой Украины останутся поэмы и лирика Бориса Олийныка, Лины Костенко, а также, возможно, стихи Дмитра Креминя да Павла Вольвача. Проза же вяло и весьма эмпирично отображает сложные, хаотичные, конвульсивные всплески и зигзаги общественной жизни и уж вовсе растерянно, с недоумением фиксирует спонтанные движения души растерявшегося перед отвратительным ликом современности человека, впадающего в уныние, апатию, алкоголизм и разнузданный секс.

Удивляться, впрочем, нечему: разваленная экономика, производство, безработица оставили за чертой бедности, даже нищенства подавляющую часть населения Украины. А не обремененное ни «высоким» образованием, ни эстетическим воспитанием руководство «высшим эшелоном власти» оттеснило духовность и культуру — прежде всего литературу — на задворки жизни. Даже не на обочину ее, а за кюветы существования. Литературе отказано в необходимости и в значимости для духовной жизни народа. Компьютер и телевидение убивают, а может, уже убили кино и книгу, тягу к чтению. Где уж горемычной литературе претендовать на роль «властительницы дум», какой она, вне всякого сомнения, была в не столь отдаленном прошлом.

Тем отраднее наблюдать, как активная политическая деятельность Бориса Олийныка подвигает его к написанию подлинно современных произведений. Вращаясь в эпицентре украинской и европейской политики, он был и остается прежде всего Поэтом. И публицистом тоже. Поэтом-лириком, поэтом-трибуном. Настоящим мастером поэмы. И писать о нем сложно.

Вот что пишет мне один из лучших наших литературоведов да и Поэт милостью Божьей Владимир Базилевский в письме от 30 мая с.г.:

«Хорошо, что Вы намереваетесь написать про Б.Олийныка. Он из тех наших современников, кто прямо причастен к созданию микроклимата в обществе. Вопреки кажущейся простоте, Борис Олийнык очень непрост для понимания. И как поэт, и как человек, и как политик. Его очень упрощают. Одни сознательно, иные — от врожденного легкомыслия. Между прочим, последняя его книжка «Тайная вечеря» поучительна еще и в смысле понимания и толкования исторического опыта последнего десятилетия. Есть над чем думать... Олийныка так долго затаптывали, что Ваше слово будет еще и актом справедливости. Счастья Вам и добра!»

Как в воду глядел! 14 июня «Літературна Україна» опубликует полуанонимную «заяву», вроде бы подписанную «Секретаріатом Ради СПУ», который по этому поводу не заседал. В этой панической, перепуганной «заяві» Бориса Олийныка по старой привычке опять обвинят в «зраді України», в «посяганні» на Конституцию и результаты референдума 1 декабря 1991 года. «Бдительный» секретариат усматривает эти несусветные грехи в том, что Борис Ильич возглавил делегацию Украины на форуме славянских народов, состоявшемся в Москве и призвавшем братьев-славян объединиться в это сложное время, чтобы вместе преодолевать трудности.

Эти необоснованные нападки пылают лютой ненавистью и к России, и к Борису Олийныку, напоминают притчу о караване и собаке. Но никак не свидетельствуют о мудрости секретариата.

—Хочу взять у вас интер- вью, — смело и настойчиво, не сводя с меня карих глаз, таких искристых и глубоких, хоть топись в них. — Сейчас оператора позову...

— А почему именно у меня? Берите у Олийныка.

— Борис Ильич сказал, что вы возглавляете делегацию.

— Не имею таких полномочий.

— Он так и сказал, что будете отнекиваться. И чтобы я не обращала внимания на это.

— Минуточку-минутку, — мымрю растерянно, — а кто же на самом деле возглавляет нашу делегацию?

— Да вы ж и возглавляете! Так уверяет меня Борис Ильич.

— А ну-ка, где он? — оглядываюсь вокруг.

Но Бориса и след простыл. Он везде и всегда умеет оставаться в тени. То ли из врожденной скромности, то ли выработал такую линию поведения. Что на Николаевщине да в Армении, где мы с ним были вместе, то и здесь, на Хмельнитчине, будто под воду ныряет: нигде его не видно и не слышно.

Особенно не по нраву ему торжественные приемы да повышенное внимание. Но его везде все знают и уже у трапа самолета или на перроне железнодорожного вокзала спрашивают: «Приехал ли Борис Олийнык?»

По моим многолетним наблюдениям, в Москве, да и в союзных республиках, он популярнее, чем в Украине: его поэзию переводят выдающиеся поэты Кавказа, Прибалтики, Средней Азии и Закавказья. О Москве и России и говорить нечего. Неслучайно уже вторая книга Бориса Олийныка, изданная в «Молодой гвардии», удостоена Государственной премии СССР в 1975 году, а Шевченковской его отметят лишь в 1983-м, через восемь лет! А нужно бы — наоборот. Воистину: «Несть пророка в своем Отечестве и в доме своем».

Так и не разыскала Бориса и в этот раз расторопная и боевая тележурналистка. И довелось мне вместо него давать то пресловутое интервью, в котором она умудрилась выведать у меня намерение учредить на Хмельнитчине отделение СПУ до согласования этой проблемы с членами бюро обкома и первым секретарем. И хмельнитчане узнали об этом событии из вечерних теленовостей.

Самыми популярными в нашей делегации были Сашко Билаш и Михайло Ткач со своими песнями «Ясени, ясени....», «Білий сніг на зеленому листі», «Ой, не ріж косу», «Прилетіла ластівка», «Сину, качки летять!».

Но когда на заключительном литературном вечере Борис Олийнык тихим и невыразительным голосом стал читать свои стихи, ему устроили овацию и долго не отпускали со сцены.

Був я вітром, був я лютим,
був я нордом.

Став я ніжним,
став я птахом і крилом.

А якось мені зустрілась
вельми горда —

І прокинувся я вранці джерелом,

Лепечу тепер струмочком
біля хвіртки.

Шепочу їй:
хоч устами приторкнись.

А вона собі примхлива,
наче скрипка,

Випада з мого оркестру,
хоч топись.

«Ну, стривай же! —
я хлюпнув у тишу криком. —

Що я — справді?!
В пана Бога вкрав теля?!»

А вона пройшла холодна,
наче крига, —

І лови тепер у небі журавля...

Став я вітром, став я лютим, став я нордом.

Б’є зима мені, як панові, чолом.

Я прокинувся уранці
вельми гордим,

А вона до мене... плаче джерелом.

 

Это стихотворение Борису пришлось читать дважды. Но и после этого зал не угомонился. И тогда Олийнык — еще тише, задушевнее:

За рікою тільки вишні...
тільки вишні... тільки вишні.

Та дорога за тумани утіка.

І ніхто мене не чує,
і ніхто мені не пише,

І ніхто мене не жде і не гука.

Це тому, що цього ранку
з-над ріки умовним стуком

Вірний дятел
мені вістку переслав,

Що, мовляв, на видноколі
засвітилася розлука,

Що печаль до мене плине
в два весла.

Це тому, що за рікою
тільки вишні... тільки вишні,

А у річці скаламучена вода.

Це тому, що цього ранку
Ти на берег мій не вийшла

І не вийдеш — мені дятел передав.

Це тому, що в цьому світі загубитися неважко

Між провулків, віражів і вітражів.

Це тому, що інші встигли обірвати всі ромашки,

А мені тепер —
на серці ворожить?

Це тому, що мені в серці
поселилась тиха мука.

Це тому, що... це тому, що...
це тому,

Що на обрії моєму
засвітилася розлука

І розтала у вишневому диму.

 

Для меня это было новое открытие Бориса Олийныка. С этого дня он и сам засветился в нашей поэзии качественно новой гранью. Рядом с другими засветятся по-новому написанные раньше стихи, которые будто и знали, но не придавали им достойного значения. Ибо как только Борис после продолжительных аплодисментов кинет в зал тихим своим голосом:

— Був чоловік... І — нема.

Зал вздрогнет. Зал взорвется. Зааплодирует еще неистовее: люди вспомнят эти стихи, тоже написанные в 60-х, двумя годами раньше. Такие стихи не забываются:

Був чоловік... І — нема.

Як же це, вічний світе?

Вернеться осінь, зима,

Прийдуть весна і літо.

А чоловіка — нема...

Як же це, клятий світе?!

Грошей не дбав у мішок.

Справно ходив на роботу.

Якось і не знайшов

Дня, щоб сточить по турботах.

Що їй — стоїть робота!

... А чоловік пішов.

 

В зале гробовая тишина. Люди слушают, затаив дыхание: это же о каждом из нас! О наших родителях, с которыми уже распрощались? Или предвидится недалекое прощание с ними навеки. И хоть криком кричи — ни до кого не дозовешься. И никому не пожалуешься. И откроется каждому из этих стихов, будто впервые, великая несправедливость: все остается как было, а отца и матери нет и никогда уже не будет!

Космос в собі дріма.

Діти біжать до школи.

Осінь мина... Зима...

Літо й весна по колу.

А чоловіка нема...

Страшно не те, що нема,

А що й не буде ніколи!

 

Как ему аплодировали! Весь зал подхватился, вскочил и бил в ладони стоя: Борис будто и читал свои стихи, но и как бы обращался к людям их собственными словами! Вот что такое истинная, настоящая народность: не только писать о своих родных людях, но и будто раствориться в них, вернуть им их собственные думы, их боли, их слова, заговорить с ними их голосами.

Вже тих учених — тьма.

Все прояснили на світі.

Ще б їм одне пояснити:

Як ото був — і нема.

Що вже простіше на світі?!

...А чоловіка — нема.

 

После триумфальных выступлений Малышко перед многотысячными аудиториями, во время которых довелось сидеть в зале или наблюдать за ними из президиума, впервые присутствую на такой феноменальной встрече Поэта с читателями.

А когда несравненная Диана Петриненко исполнит песню Владимира Тылыка на знаменитые слова Бориса «Мати сіяла сон під моїм під вікном...», станет ясно и очевидно, что главное событие дней литературы на Хмельнитчине — поэзия Олийныка! Да только ли на Хмельнитчине? По всей Украине разнесется слава о ней — о Борисовой истинно народной поэзии. Мало кому из поэтов выпадает смолоду такой неопровержимый и потрясающий успех!

Поэзия Бориса Олийныка
будто и не пишется, а как бы сама льется из его души — разностильная, разнообразная, грустная и лукавая, ироничная, а то и саркастичная. И вся — непринужденная, непосредственная, искристая и образная. Такая естественная, как дыхание.

Почти все его стихи, не говоря уже о поэмах, — сюжетные. В поэзии — это редкость: сюжет, утверждают модернисты, убивает поэзию. Вранье! Сюжет дается немногим даже в прозе. А в поэзии он и впрямь норовит подменить ее настроенческую выразительность, эмоциональную насыщенность обычной повествовательностью. И это, несомненно, усложняет взаимоотношение автора с жанром. В том-то и дело, чтобы и в сюжетном повествовании поэзия оставалась поэзией, а не превращалась в россказни о былых небылицах.

Борис Олийнык не подвержен этой опасности. Возьмем, к примеру, его знаменитое стихотворение «Говорили-балакали дві верби за селом». Восхищает и удивляет его простота, непритязательность, бытовая тональность, за которой кроется такая поэтическая глубина, что в ней угадывается седая задумчивость наших бессмертных дум о далеких и близких временах печальной и горькой, но и героической истории Украины, ее народа:

Говорили-балакали
дві верби за селом.

Потім тихо поплакали
дві верби за селом.

А про що, а за чим
говорили-балакали,
потім тихо поплакали

Дві верби за селом?

Говорили-балакали
дві вдови за селом.

Потім тихо поплакали
дві вдови за селом.

А про що, а за чим
говорили-балакали,
потім гірко поплакали

Дві вдови за селом?..

 

Это стихотворение для меня — чудо из чудес! Тут слышится и та «наша дума, наша пісня», что «не вмре, не загине». И обыкновенная разговорно-бытовая интонация. Но слышится в нем и безжалостная текучесть жизни, в которой так много печали и неизбежности. Видимо, здесь и кроется та неуловимая сложность Олийныка — поэта, политика и человека, на которую указывал в своем письме тончайший аналитик нашей поэзии Базилевский.

В своей статье «Клич гнезда» он подчеркивал удаль и молодечество в стихах Олийныка, свободное жонглирование ритмикой, размером стопы, своеобразие рифмы. Все это находим и в этом потрясающем стихотворении. Но, главное, находим также и параллелизм, характерный для нашего фольклора. Эту мечтательность, тихую и печальную, и лукавую улыбку умудренной старости над забавами безоглядной юности — черты, присущие думам и песням нашего народа. Так и хочется воскликнуть: «Товариство! Берегите наше достояние! Цените наши таланты!»

Но зависть и чувство собственной неполноценности мешают оценить по достоинству достижения и успехи товарища по литературе, признать талант. Гоняемся за Умберто-Экко, за А-Гассэтом, ломимся и сами в авангард, модерн и постмодерн, а подлинной поэзии не признаем — воротим нос; традиционна, мол!

А что такое традиция, как не испытанный временем модерн? Разве Пушкин, Лермонтов, Гете, Шевченко, Толстой, Чехов, Коцюбинский, Бунин не были новаторами и модернистами своего времени? Но достижения их оказались столь недостижимыми, что любители быстрого успеха и легкой славы рванули в обход — бросились в формализм, не имеющий ничего общего с настоящей литературой. О славе же Шевченко отзывался отнюдь не ласково:

«А ти, задрипанко, шинкарко, перекупко п’яна!»

Побольше бы нам доброжелательности! Тогда бы увидели: когда интеллигенция в искушении «хождением в элиту» в самый тяжкий час покинула свой народ на распутье, Борис Олийнык как был, так и остается выразителем его интересов, его внутреннего мира и многотрудной жизни. Выше этого призвания и долга для писателя и поэта не было, нет и не будет!

Именно за это украинский народ и любит своего истинно народного поэта, который смолоду провозвестил кредо:

Тільки квітом своїм
при моєму вікні!

Не опав соняшник.

Я несу його в світ,
щоб не тільки мені,

Щоб і вам — сонячно!

 

Кажется, именно для этого и живет прекрасный украинский поэт — друг мой Борис Олийнык.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №47, 8 декабря-14 декабря Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно