Сновидец грез. Дирижер Теодор Курентзис: «Моя интуиция близка к мистике – тому, что соединяет нас с другим миром»

7 ноября, 2008, 15:04 Распечатать Выпуск №42, 7 ноября-14 ноября

В Харькове снимают кино. Для города это явление обычное, но вряд ли в «обычном» художественном фил...

В Харькове снимают кино. Для города это явление обычное, но вряд ли в «обычном» художественном фильме возможно, чтобы Радмила Щеголева играла жену выдающегося физика Ландау, а его самого — дирижер греческого происхождения Теодор Курентзис. У этого известного музыканта довольно весомый послужной список (с мая 2004 года Курентзис — музыкальный руководитель и главный дирижер Новосибирского Академического театра оперы и балета; в том же году на базе театра создал камерный оркестр Musica Aeterna Ensemble и хор The New Siberian Singers, специализирующихся в области исторического исполнительства; он же один из учредителей модного московского экспериментального фестиваля «Территория»… ).
И все же «территория» Теодора Курентзиса – это магическое пространство музыки, где, по мнению некоторых экспертов, ему сегодня практически не найти равных. Курентзис – дирижер-интуиция, Курентзис – режиссер-провокация, Курентзис – режиссер-сенсация…

«Ноты – это материал, который надо раскодировать»

— Теодор, ваш герой Ландау из нового фильма — фигура знаковая для истории постсоветского пространства. Этот фильм – напоминание о знаменитом физике?

— О фильме в целом ничего сказать не могу, потому что сам многого не знаю. Но я не играю Ландау. В этом весь секрет. Судьбоносные моменты из жизни Ландау трансформированы в другой мир — в средневековый советский метафизический пейзаж. Это удивительно, это какая-то утопия. Это невозможно совместить в разных городах.

Но такое пространство обнаружилось в Харькове. Тот человек, которого я играю, не родился, согласно настоящей биографии, в Баку. Он из православной семьи, как и я. Но попадает в этот изломанный мир. Это алхимия. Ты хочешь продуцировать золото, а получается совсем другое.

— Илья Хржановский известен пока одним фильмом «Четыре». И хотя он завоевал награды на международных фестивалях, отношение к нему неоднозначное. Кто-то считает «Четыре» «грандиозным исследованием варварства и деградации», кто-то видит в нем рядовую «чернуху», снятую модными на Западе средствами. А как думаете вы?

— Думаю, Илья снял выдающийся фильм. Был отрицательный резонанс в России, потому что там полагают (или хотят представить дело так), будто Россия оскорблена. Это ложный патриотизм. Лучшая реклама стране — это не массовый сеанс гипноза: как, мол, у нас все хорошо. Хржановский на самом деле исследует жизнь. Ведь это практически документальный фильм, но в нем жив дух Достоевского. Разве мы не видим каждый день по телевидению настоящую «чернуху» — кровавые преступления, садизм с натуралистическими подробностями? И никто против этого не восстает. Более того, эти программы имеют очень высокий рейтинг. И получается, что подобные «развлечения» — боевики, развлекательную дешевку государство поощряет. А выступает против фильма Хржановского, который честно пытается разобраться в причинах общественной деградации. Так где же на самом деле «чернуха»? Я скорее согласен — этот фильм смотреть тяжело, неудобно, понимание приходит не сразу. Но отрицать его значение и смысл по меньшей мере непорядочно.

— Вашего героя зовут сокращенно Дау, он же якобы физик Ландау. А как у вас было в школе с физикой?

— Да плохо было! Но потом, когда я стал изучать античную филологию, философию и историю, внезапно заинтересовался точными науками. Я начал ходить на лекции профессиональных математиков. Меня привлекли крайности, запредельные возможности, которыми я постоянно восхищался. И до сих пор люблю заглядывать в те области, которые, казалось бы, не имеют прямого отношения к моему роду занятий. Мне это помогает понять, откуда брать творческую энергию.

— Говорят, что Ландау писал формулы начисто, как Моцарт музыку. Вам такое «чистописание» удается?

— Не знаю как в физике, но если легко получается, это не значит, что будет хороший результат. Кстати, партитуры Моцарта полны помарок и исправлений. Переписчики его нот многое писали так, как понимали. У Моцарта был колоссальный опыт, поэтому создавалась иллюзия быстрого письма.

Для меня ноты поначалу — материал бездушный, который надо раскодировать. Потом происходит трансформация. Иначе говоря, уксус становится вином. Быстрее никак не получается. Между замыслом и воплощением проходит примерно полгода, иногда больше. Как при зачатии и рождении ребенка. И еще один важный момент. Произведение может быть подготовлено безупречно, но без Божьей благодати звучит совсем иначе. Поэтому я в конце концерта у музыкантов спрашиваю: «Ну что, сегодня ангелы пели?» И почти всегда знаю ответ заранее, потому что сам чувствую, пели они или нет.

«Нравится, когда музыканты обнимаются после концерта»

— Вы говорите «ангелы»… Но вот, скажем, играете «Весну священную» Стравинского. А там не ангелы поют — темная стихия гуляет, языческие законы торжествуют. Или «Свадебка» того же композитора, которую вы исполняете…

— У меня на этот вопрос есть подробный ответ. Морализм XVI века создал много понятий, которые существуют в искусстве и литературе. Они говорят о том, что белое — это добро, а черное — зло. На самом деле это псевдоморализм, который мы храним в генетической памяти. В античной драме, которая была первичной формой драматического искусства, все было гораздо сложнее — через сопротивление, через конфликт. Античные сюжеты приводят современного моралиста в ужас: человек убил отца или собственных детей, женился на матери. Все в шоке…

Существуют разные способы воздействия искусства на человека. Разница такая же, как между гомеопатией и антибиотиками. Последние убивают микробы, в том числе полезные. Первая повышает сопротивляемость организма, и тот сам находит способы излечения. То же самое с искусством. «Весна священная» — тот музыкальный материал, который помогает человеку вернуться к его истокам. И после этого человек сам может решить очень многие проблемы своей жизни. Или «Свадебка». Там есть многие законы морализма, которые сегодня не актуальны, но тоже находятся внутри нас.

Когда хореограф Анжлен Прельжокаж ставил «Свадебку», он вспоминал, что в его родной Албании есть еще селения, где люди сопротивляются урбанизации. Они молятся святому Дамиану, почитают фаллические символы, которые воспринимают не как сексуальные, а способствующие умножению человеческого рода. Да, язычество оставило нам краски и обряды, которые «включают» нашу прапамять. И это не губительно, а скорее целительно.

Стравинский вообще величайший художник ХХ столетия. Он победил все тонкие эстетические изыскания импрессионизма Дебюсси и Равеля, даже жесткий немецкий экспрессионизм. Он внедрил свои новаторские формы через отрицание предыдущих стилей. Русские тогда пользовались более дорогими духами, чем французские, и интерьеры их домов были более дорогими, чем за границей. Они даже в этом соревновались. Стравинский сделал иначе. Его радикализм был не в выдумке чего-то невиданного, а в возвращении к забытым традициям. И это страшило любителей дорогих духов. Стравинский был кем-то вроде инопланетянина. Но это настоящий голос России.

— Я читал, что вы через интуицию постигаете то, чего другие добиваются тяжелым трудом…

— Моя интуиция близка к мистике -- тому, что соединяет нас с другим миром. Я не могу предчувствовать землетрясение. Но в прошлое иногда заглядываю. В шутку объясняю своим оппонентам: «Я вчера звонил Брамсу, и он мне сказал, как это исполнять». Могу в разговоре с собеседником назвать день его рождения — почти никогда не ошибаясь. Но в принципе интуиция это необъяснимая вещь.

— А в искусстве как проявляются ваши необыкновенные качества?

— Я хотел бы, чтобы после моих концертов, хотя бы первое время, люди смотрели друг другу в глаза. Чтобы они испытывали очищение души. Мне говорят, что часто так и бывает. Мне нравится, когда мои музыканты обнимаются после концерта, как после хорошо сделанного дела. Они не спрашивают, как члены профсоюза, сколько можно играть одну и ту же ноту и когда закончится репетиция, а выполняют то, что прошу. И, как правило, наши усилия вознаграждаются. Мы хотим играть не только для купивших билеты, но и для тех, кто не может прийти на концерт. Это больные, заключенные. В тюрьме мы пока не сыграли, а это тоже важно. Пусть люди поймут, что существуют не только блатные песни по радио. Надо внушать им надежду, а не уверенность, что все мы живем в криминальном мире, и ничего тут не поделаешь. Недавно играли в хосписе и почувствовали ту благодать, которую тебе дают эти люди. Возможно, они завтра умрут. Но ведь мы играем для живых. А еще для медсестер, на руках у которых они умирают. Музыка, свет и лица…

— На вашем сайте есть перечень людей, которые на вас повлияли. Хотели бы еще раз их вспомнить?

— Да, но их много. Эсхил, Феофан Грек, Симеон Новый Богослов, Иоанн Дамаскин… Моцарт и Малер. Потом Ежи Гротовский и Андрей Тарковский. Кто еще? Лучше назову тех, кого практически не знают. Первая женщина-композитор Хильдегард фон Бинген, которая жила еще в ХII веке. Поэты Эзра Паунд, Поль Селан (он, кстати, еврей с Буковины). Я могу весь вечер о них рассказывать. Я пропитан их идеями, музыкой, стихами.

— Говорят, что вы в 24 года дирижировали симфонии Малера по памяти...

— Да, к Малеру у меня пристрастие с детства. Позднее я узнал, что на смертном одре он на минуту пришел в себя и произнес имя Моцарта... А потом умер. Полагаю, когда они уже почти встретились, Малер разбил рамки вечности и успел об этом сказать. Это удивительно.

Но сейчас я бы оставил этих композиторов в покое. Звучит, быть может, кощунственно, но слава Богу, что могила Моцарта не сохранилась... Говорят, все боялись чумы, и потому его почти никто не провожал в последний путь. А я думаю, это знак свыше. Моцарт теперь счастлив, что не нашли его скелет и настоящий череп. Иначе была бы настоящая торговля и юбилейные пляски на могиле. Сейчас ведь зарабатывают на конфетах и ликере с его изображением.

А с памятью о Малере что происходит? Я рыдал, когда прочитал его письмо в дирекцию Венской филармонии. А там висит чинная мемориальная доска! Уж написали бы правду: отсюда столько-то лет назад выгнали Малера. Слишком поздно стали его чтить. Это лицемерие, а не дань гению.

То же с Шостаковичем. В России иногда устраивают показуху с его наследием. Я не говорю, что их надо вспоминать только с чувством вины, но правду надо знать до конца.

Когда я учился в Санкт-Петербурге, моей главной мечтой было выкупить квартиру, где жил и умер Чайковский. А там до сих пор коммуналка, и в ванной, где он умер, сохнет белье. Нет музея Чайковского в городе на Неве. Это же нонсенс!

— У нас в Украине тоже множество подобных примеров. Ценности появились другие, не гуманитарные, а политические. В этом проблема.

— Мы в Харькове пытались найти квартиру великого поэта Александра Введенского. Там сейчас библиотека, но сотрудники даже не знают, кто он такой. У репрессированного Введенского нет могилы, так хотя бы квартиру сохранили. Он и памятник заслужил. Он из той же когорты гениев, что Ландау и Шостакович.

«Телеящик нужно запретить официально»

— Теодор, можно нескромный вопрос?.. Что будете делать со своим гонораром за съемки в фильме?

— Я отвечу. Только не думайте, что это будут сумасшедшие деньги. Я вообще их не коплю. У меня нет ни шикарной квартиры, ни машины. Я так живу. А деньги, пожалуй, истрачу на покупку инструментов для своего оркестра. Их хватит примерно на семь старинных скрипок. Министерство культуры все равно не поможет. У нас ведь не антреприза, где музыканты зарабатывают на попсе. Или заигрывают с меценатами, которые приезжают на концерт выпить рюмку коньяка, потусоваться с модными исполнителями, а заодно послушать неизвестного им Вивальди. Могут и подкинуть несколько тысяч долларов, которые для них ничего не значат.

Есть еще идеология «играть для народа». Точнее, для налогоплательщиков. Считается, что если на площади выступила рок-группа, а налогоплательщики напились и подебоширили, то это именно то, чего они хотят. Правда, никто в этом не признается, но на самом деле получается так. А я считаю, что Министерство культуры должно быть и Министерством здравоохранения. В том смысле, что отучить людей есть в фаст-фудах и пропагандировать здоровую пищу. Впрочем, художественный продукт тоже может отравить или испортить вкус. То есть, если они привыкли потреблять г…, то мы вовсе не должны это поощрять. Хотя они и платят налоги. Обязанность государства — обеспечить людям доступ ко всем ценностям мировой культуры, а не искусственно его ограничивать. И поддерживать искусство авторское, которое «не для масс, а для нас».

Пусть терпеливо привыкают к тому, что сначала может показаться невкусным. Но для правильного развития — необходимо. Ведь то, что люди получают от телеящика, — это самая настоящая интоксикация. Кодирование на дебильность… На низменные инстинкты, которыми легко управлять. Тут нужны радикальные меры. Вплоть до официального запрета!

Большинство наших современников, особенно власть имущих, живут сегодняшним днем. Они не думают о будущем, хотя через 50 лет их внуки могут увидеть Сахару уже в Лондоне. И это не утопия, а научно доказанные прогнозы. Не обязательно смотреть так далеко. Зайдите в любой загаженный подъезд, пройдитесь по неубранным улицам. Это явления одного порядка, это дефекты сознания, то же отражается и в искусстве.

«Хочу создавать театр, который задает вопросы»

— Согласились бы вы на какой-то проект в Украине, скажем, конкретно в Харькове?

— Я слышал, что Сталин всерьез намеревался сделать Харьков столицей СССР. Видимо, в свое время у него были на то геополитические причины? Или ему это внушали? Так что Харьков — город, на который я сразу обратил внимание. Город, где есть такие памятники конструктивизма, изначально предполагал прогресс. Он и сегодня не должен быть провинциальным.

Сейчас я работаю в провинциальном Новосибирске. Но это мне помогает. Я сразу заявил, что не буду делать «второй» Большой театр. Или Мариинский. Я хочу делать театр, который задает вопросы. Может ли современная музыка заинтересовать зрителя? Может ли музыка старинная быть актуальной? Ко мне съезжаются музыканты из разных городов, которые думают так, как я. Мы друзья и общаемся на «ты». Атмосфера потрясающая.

Поскольку я знаю московских музыкантов, могу уверенно сказать, что там ценности иные: престижный автомобиль, квартира в центре столицы, определенное количество загранпоездок. Хотя де-факто интеллектуальный Запад сегодня больше интересуется моим коллективом, нежели Большим или Мариинским, которые часто выдают псевдонациональную продукцию за крупные художественные достижения.

Возвращаясь к Харькову, скажу, что если бы я получил интересное творческое предложение, то постарался бы выкроить для этого проекта время. Скажем, поставить оперу «Войцек» А. Берга. Я бы пригласил режиссером Андрея Жолдака. И тогда бы пришлось вернуться к вопросу его харьковских постановок, в том числе запрещенного спектакля «Ромео и Джульетта».

— Жолдак -- интересная личность. Но думаю, о «Ромео и Джульетте» у вас информация не совсем точная… Я спектакль не только видел, но и писал о премьере. Там эстетика не стыкуется с этикой, с нормальными представлениями о том, что можно и чего нельзя делать на театральной сцене...

— Я бы не взялся решать, закрыть этот спектакль или нет. Пусть зрители ходят или не ходят. По мне так пусть г… на сцене у Жолдака, чем Гуно в Киевской опере. (Курентзис смеется мефистофельским смехом – А.Ч.).

— Вот видите, Жолдака нельзя запрещать, а к «дебильным программам» по телевидению, которые тоже кому-то нравятся, нужно применять силовые методы? Неувязка... А скажите, Теодор, это правда, что вы однажды журналиста избили? Вы умеете драться?

— Еще как. Кстати, на днях мы снимали драку. На моего героя по сюжету нападают. И хотя был на подмене каскадер, у меня заболела спина, так вошел в образ! Целый день потом отлеживался. А драка с журналистом была в Греции. Он заслужил, потому что вел репортаж накануне Рождества и снимал бездомного ребенка, просящего милостыню. Но вместо того чтобы покормить мальчика, довел его до слез своими дурацкими вопросами, например: что он чувствует, когда Дед Мороз к нему не приходит, а другим детям приносит подарки. А когда стал на камеру говорить со зрителями, подчеркивая, как он старается для них сделать актуальный репортаж о жизненной трагедии ребенка, я уж не выдержал… Хотя ненавижу насилие. Просто не могу видеть, когда зарабатывают на человеческой боли.

— Вас порой упрекают в том, что вы восстанавливаете не только приемы игры старых мастеров музыки, но по-иному играете композиторов, для которых привычен современный состав оркестра. Верди, Чайковского, например. Так что же такое аутентика?

— По поводу Чайковского могу сказать определенно. Мой педагог Илья Мусин был ассистентом Фрица Штидри, а тот, в свою очередь, Малера. Так вот Чайковский, услышав интерпретацию Малера, сказал, что тот играет его произведения лучше, чем он написал. То есть это идеал исполнения, родившийся до того, как музыка была оформлена в нотную партитуру. Вот что такое настоящая аутентика.

Приведу пример из сегодняшней практики. Мой друг композитор Саша Щетинский написал оперу «Слепая ласточка». Ее будет играть со своим оркестром лучший дирижер Украины Владимир Сиренко. И прекрасно! Но я знаю, что эту музыку нельзя играть традиционно, с глубоким вибрато, как играют по старинке все оркестры. Нужно более прозрачное, холодное звучание. Не уверен, что оркестр сможет перестроиться за несколько репетиций. Это длительный процесс. Но не хоронить же из-за этого партитуру! От аутентики, видимо, придется отказаться. Некоторые оркестры даже Моцарта не хотят играть в подлиннике. Не привыкли. А мы с оркестром Musica Aeterna Ensemble в Новосибирске именно к этому стремимся.

«Жизнь и любовь – важнее музыки»

— Вы недавно критично отзывались об Анне Нетребко. Она слишком гламурна для вашего аутентичного стиля? Но как в ваш список с отрицательным знаком попали Караян и даже Паваротти?

— На мой взгляд, в послевоенное время нашли «героя» в лице Караяна, который воплощал миф о превосходстве немецкой музыки. Но послушайте, он же все играет подчеркнуто красиво. Сравните Караяна и Мравинского. Сравнение будет в пользу последнего, это подлинный музыкант, хотя тоже скрывает эмоции за пультом. А у Караяна я их редко ощущаю, хотя и у него есть хорошие записи. Понимаете, я не сторонник классической музыки, которая может звучать фоном. Залез в джакузи — и слушаешь! Или, если употребить гастрономические сравнения, подменять острый вкус сладким. А многие музыканты так и делают, чтобы понравиться публике.

А музыка должна быть не «красивой», а настоящей. Как и девушки. Так что не думайте, будто меня интересуют только глобальные проблемы. В Харькове замечательные девушки, но у них беда со вкусом. Они носят длинные позолоченные сапоги до самых трусиков, какие-то немыслимые ремни с пряжками в виде львиных морд, накрашены так, что лица не видно. Лица на самом деле замечательные. И фигуры тоже. А вот представления о красоте превратные.

— Значит, для вас есть что-то важное, кроме музыки? Если вспомнить, что Ландау музыку не любил, то вопрос этот с двойным дном.

— Жизнь и любовь важнее музыки. Но разве это не одно и то же? Разве музыка их не отражает? Звуки без этого — просто шум.

— На вашей визитке написано Dreamer of dreams. Можете пояснить, что это значит?

— В переводе — «Сновидец грез». Это не значит, что я просто витаю в небесах. Это состояние, где я не дирижер, не композитор, не поэт. Та реальная жизнь, в которой мы живем, находится в естественной гармонии с миром сновидений. Это секрет искусства, который помогает нажимать нужные клавиши рояля, находить нужные слова. Объяснить это невозможно, это получается само собой.

Теодор Курентзис родился 24 февраля 1972 г. в Афинах. С четырех лет обучался игре на фортепиано, с семи — брал уроки игры на скрипке, а пять лет спустя поступил одновременно на теоретический факультет и факультет струнных инструментов Греческой консерватории в Афинах, которые окончил соответственно в 1987-м и 1989-м. Параллельно изучал вокал, продолжил обучение в Афинской академии, посещая мастер-классы. Обучение дирижированию начал в 1987 г.

В 1990 г. Курентзис стал главным дирижером «Musica Aeterna Ensemble» в Афинах. С 1994-го по 1999 г. обучался дирижированию у профессора Ильи Мусина в Санкт-Петербургской консерватории. С 1999 года Теодор Курентзис — ассистент Юрия Темирканова.

В 2001 г. в московском театре «Геликон-опера» поставил оперу Дж. Верди «Фальстаф». Курентзис постоянно сотрудничает с оркестром «Виртуозы Москвы», Большим симфоническим оркестром (БСО), Российским национальным оркестром (РНО), Государственным академическим симфоническим оркестром (ГАСО), оркестром «Новая Россия». С 2003 г. Курентзис — постоянный дирижер Национального филармонического оркестра России (НФОР). Неоднократно выступал в международных проектах, был лауреатом.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №47, 8 декабря-14 декабря Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно