Игорь Померанцев. Вкус и свобода

14 мая, 2010, 15:22 Распечатать Выпуск №18, 14 мая-21 мая

Почему Шекспир поселил Ромео и Джульетту в Вероне, а не в географически близком Йорке или, скажем, Ноттингеме?..

Почему Шекспир поселил Ромео и Джульетту в Вероне, а не в географически близком Йорке или, скажем, Ноттингеме? Потому что в туманной рассудочной Англии трудно представить себе такой накал страстей? Потому что британской столицей правила мода на все средиземноморское — херес, пышные воротники, театральные зрелища и просто сильные чувства? Потому что истинная свобода всегда замешана и настояна на аромате средиземноморского побережья?

Нам простительно это предполагать. Потому что подобная дальнозоркость свойственна также отечественной литературной традиции — наших художников-изгнанников, озабоченных судьбами родины и загадками «русской души», тоже всегда тянуло кого на Капри, кого на Лазурный берег, кого в Венецию. Не в чахотке дело и не в климате — просто хотелось убедиться в том, что она действительно существует, эта свобода, разлитая в воздухе и в кружках, о которой много говорят, но никто не видел дома. Здесь свобода становится чем-то осязаемым, обладающим плотью и, главное, вкусом. В самом что ни на есть гастрономическом понимании слова.

Расстояния и просторы — коварная вещь. Зачастую они подавляют, лишают воли, принуждают жаться к очагу, порогу — к почве. Но иногда они оказываются стимулом к перемещению, постижению и дерзости. Что-то позволило Игорю Померанцеву — человеку, переезжавшему из Саратова в Забайкалье, из Забайкалья в Украину, — найти в Буковине Средиземноморье, а в Черновцах, на перекрестке трех империй, — инкарнацию Одессы, принадлежащей только себе, морю и миру, как и все порты в этом благословенном бассейне.

Игорь Померанцев — советский диссидент, эмигрант, сотрудник русской службы Би-Би-Си и Радио «Свобода», поэт и публицист. Человек, не столько «эмигрировавший на Запад», сколько прорвавший железный занавес — в обоих направлениях. «Шут гороховый», «воздушный гимнаст», «поэт радио», долго остававшийся для своей родины только голосом, пробивавшимся через помехи. Но теперь можно уже не только свободно слушать, но и читать — в том числе, на украинском. Игорь Померанцев возвращается в свое «малое Средиземноморье» — в конце лета в киевском издательстве «Грані-Т» ожидается выход его второй книги на украинском языке «Винарні».

— Игорь Яковлевич, как публицисту и поэту удается сохранять связь с собственной культурой, много лет живя вне своей страны, и при этом не страдать «островитянством», оторванностью от «Большой земли», которым страдают многие представители русской литературы даже в Украине?

— У нас есть такое понятие — «зарубежье». Это понятие не универсально. Например, британцы, живущие вне Британии, называются «expatriate». Им в голову не придет называть себя «зарубежьем». Нет такого явления, как британское «зарубежье», американское «зарубежье» или французское. Но есть русское зарубежье, есть польское, есть украинское. Зарубежье — это беда. Но благодаря этой беде целые культуры находят для себя выход, способ выживания. К сожалению, мы с вами работаем в культурах, которые вынуждены были существовать в двух ипостасях — при метрополии и в зарубежье. Есть широкая и глубокая русская традиция зарубежья. Мой дом, например, находится в Лондоне, городе, где жил Герцен. Для меня культура русского зарубежья представляется целостной и при этом разнообразной. Эта культура всегда артикулировала свободную Россию. И вот к этой альтернативной культуре принадлежу и я. Как к ней когда-то принадлежали Александр Герцен, Владимир Печерин, Павел Милюков, русское зарубежье в Париже, в Праге, в Германии до прихода нацистов к власти. У меня есть чувство принадлежности к этой большой культуре, поэтому я не вижу проблемы оторванности. Я при почве. И, надеюсь, при судьбе.

— Как при этом удается оставаться интересным в метрополии? Ведь в России, кажется, по сей день к своим «изгнанникам» относятся с известной степенью недоверия.

— У меня нет уверенности в том, что я очень интересен там. Мои книги издаются тиражами в тысячу экземпляров. Впрочем, книги поэтов метрополии издаются такими же тиражами. Я знаю, что естественное, инстинктивное отношение к поэтам зарубежья в России — это легкое, в лучшем случае легкое, отчуждение. Тебя не то чтобы ставят на свое место, не то чтобы это место — в чулане или на чердаке. Но так или иначе тебе дают понять: ты отрезанный ломоть. К тому же в культуре, литературе всегда есть внутреннее соперничество, поэтому раз уж ты отрезанный ломоть, то им и оставайся. Я не знаю, какой статус у меня в литературном мире сегодняшней России, знаю только, что мои книги издаются и что реакция критики на них вялая. Но я знаю, что книги распроданы. Это значит, что тысяча читателей у меня есть.

— Возможно, это немало для поэта. Но для публициста?

— Радио — это совсем другое дело, другое пространство. Наша аудитория охватывает больше миллиона слушателей. Среди них есть мой клуб слушателей. Я уверен, что этот клуб — небольшой. Но я также уверен, что все это люди, с которыми мне было бы приятно и интересно разговаривать не только заочно — через эфир, но и с глазу на глаз.

— Журналисту свойственно стремление охватывать аудиторию не столько «вглубь», сколько «вширь», что в свою очередь подкрепляется издательской политикой — любое СМИ стремится к расширению аудитории. Как это согласуется с вашим «клубным» принципом?

— Я знаю свое место — скромное место. В музыке сосуществуют различные жанры — есть симфонии, есть кантаты, а есть камерная музыка. Так вот, я камерный оркестрик. И у меня нет желания превращаться в симфонический — нет той мощи, понимания принципов звучания. Если в эфире существует место для камерного оркестра, то это место мое, и я его занял. К счастью, я работаю не на коммерческом радио. И к счастью, эта моя позиция находит понимание у администрации.

— Как вам это удается — убедить руководство радиостанции отдавать эфирное время под «камерный оркестрик»? Кажется, в украинском радиоэфире ничего подобного уже не сыщешь — «неформат».

— Да, это не так просто понять. Я столкнулся с этим еще в Мюнхене. Представляете, эпоха холодной войны. К нам на радио приезжают всякие американцы-функционеры, среди них немало так называемых реакционеров — людей крайне консервативных взглядов. Встречаются с нашими правозащитниками, диссидентами, эмигрантами. И, представьте себе, во время этих встреч любой из американских консерваторов звучал демократичнее и либеральнее, чем русские правозащитники. Для американцев, если в названии радиостанции дважды повторяется слово «свобода» Radio Free Europe/Radio Liberty — то свобода становится содержанием вещания. Даже заскорузлый американский бюрократ меня, автора программы, редактора, поддержит — они доверили мне эфир, значит, я имею право говорить и делать то, что считаю нужным. Это может показаться странным, но меня на радио всегда поддерживали бюрократы. А вот кого я опасался, особенно в Мюнхене, так это коллег. Во-первых, на радио всегда есть соперничество, здоровое, творческое, но соперничество. Во-вторых, я начинал работать в годы лютой холодной войны. Можете себе представить концентрацию энергий — это политические эмигранты, у всех убеждения, взгляды, у каждого свой план спасения России. Каждый выходит в эфир с таким чувством, что именно он сейчас решает судьбы страны и мира. Они относились к этому очень серьезно — по-мессиански серьезно. А я вместо спасения родины занимался какими-то странными вещами — в моих передачах всегда были художественные, артистические обертоны. Например, я готовлю передачу «Нос в жизни человека и человечества». Это гротескная передача. Авторы и участники не имеют права произносить имени Гоголя. Но ясно, что все варианты и импровизации — вокруг Гоголя: от нацистских карикатур на евреев 20—30-х, в которых по-своему интерпретировался нос, до эмигрантки из СССР, которая, переехав в Германию, изменила форму носа с помощью пластической хирургии. Живая, гротескная передача. Ко мне подходит начальник — американский бюрократ — и говорит: «Игорь, делайте в эфире что хотите, но на летучке не называйте тему передачи».

— Судя по книге «Служебная лирика», в аудиоформате, в слове, посланном в эфир, для вас есть что-то почти мистическое. Значит ли это, что вас нужно слушать, а не читать?

— На Радио «Свобода» я веду передачи и пишу блог на сайте. Так вот, передачи надо слушать. Блог можно и читать, и слушать. Свои передачи я не даю в расшифровке на сайт, потому что в моей работе большое значение имеет акустика. Если передача будет распечатана, она лишится радиосмысла, того смысла, который не передать письменно, поэтому я и в блоге часто даю звук. Я работаю над
аудиоматериалом, над его формой так же, как работаю со словом, когда пишу статью или эссе. Когда-то брал интервью у Андрея Тарковского. Он мне говорит: «Игорь, зачем вы так много режете? Давайте в эфир жизнь, как она есть, как она звучит». А я отвечаю: «Андрей Арсениевич, я знаю ваши фильмы. В них каждый кадр взвешен, монтаж художественно осмыслен, ни одной минуты в ваших фильмах, где бы вы давали «просто жизнь». Так же и я в своих радиопередачах — я не режу «жизнь», я работаю с фактурой. Для меня это художественная фактура». Я нарезал и зарезал столько людей, что достоин того, чтобы меня насмерть зарезали. Но у меня есть союзник — слушатель. У меня двойной слух — слух автора передачи и слух слушателя. Так вот, ради слушателя я зарежу кого угодно.

— Люди с опытом эмиграции говорили, что не всем удавалось, покинув несвободную страну, в которой возможна была только глубоко внутренняя свобода, адаптироваться к жизни человека, свободного изнутри и снаружи. У вас были подобные проблемы?

— Я свою маленькую свободу отстаивал, еще живя здесь. Я не согласен с римским вольноотпущенником Эпиктетом, который говорил о «внутренней свободе». Я считаю, что свободу можно и должно трогать руками, ощущать всеми чувствами — она материальна, конкретна. Я свою маленькую свободу отвоевал, еще живя в Украинской ССР. Я позволял себе делать то, чего не позволяли 99,9% моих соотечественников, которых, в отличие от меня, не волновало наличие политзаключенных в стране. С этого начался конфликт, который привел меня в эмиграцию. Я свою маленькую свободу отстоял. Поэтому серьезного перехода, «становления свободным» как такового не было.

— А что же было?

— Открытие мира. Понимаете, когда вы живете в окопах холодной войны, в закрытом обществе, у вас возникает фантастическое представление о «другом мире», которого вы не видите. Но это оптика холодной войны — через нее многое видится наоборот. Закрытое государство закрывает от тебя мир в его сложности и противоречиях. Мы всегда говорили о Западе. А оказалось, что это мираж. Это линия горизонта для цивилизаций, которые «отстают». Причем это подвижный горизонт — он постоянно убегает от тех, кто отстает. Запада как такового нет. Смысл Запада в разнообразии. В 20-е годы Томас Манн пишет о Западе с запальчивостью русского патриота. Для него Германия — не Запад. Германия — это язычество, это жизнь, ритм, энергия. Запад — это «они», англичане например. А теперь Германия — один из символов Запада. В России по-прежнему незрелое мышление вечно бегущих вдогонку. Или почитайте интервью арабских писателей — что они наговорили о Западе! Ни одной свободной арабской страны нет. Кто в этом виноват? Запад! Это черты эгоцентризма и инфантилизма. Так вот, когда ты попадаешь в этот самый Запад, начинаешь совершенно иначе его видеть, а в сущности просто перестаешь быть жертвой холодной войны, и все. Потому что холодная война — в башке. Для меня опыт эмиграции — это открытие мира в его разнообразии. Свобода путешествий — совершенно конкретная свобода. Для меня лично это было связано с открытием винной культуры — одним из главных открытий, сделанных благодаря эмиграции.

— Вы когда-то проводили параллель между формой поэтического высказывания и степенью внутренней свободы — и обратили внимание на то, что превалирование рифмованного стиха в русской литературе говорит о внутренней несвободе.

— С моей точки зрения, нынешнее стремление держаться за рифму, втискиваться в четко определенные рамки — это литературная незрелость. А литературная незрелость связана с незрелостью личности. Это одна из основных проблем — как в России, так и в Украине — нехватка зрелых личностей, индивидуальностей, способных полагаться на самих себя и отвечать за собственные поступки. Когда читаешь стихи, написанные свободным стихом, сразу видишь — талантливо это или нет, интересно или неинтересно. А когда читаешь рифмованные стихи... Какие-то сомнения постоянно возникают. Вроде бы красиво. Мило! Ты только посмотри — не хуже, чем у Ахматовой! А здесь — ну чистый Мандельштам!.. Вообще-то, это антикомплимент для поэта. Я предпочитаю открытую, мужественную и рискованную позицию, с которой напрямую связан свободный стих.

— Ваша новая книга на украинском — о вине...

— Вообще-то, она о любви, одиночестве и самодостаточности. Но все это в винном потоке, да.

— Это будет перевод «Красного сухого» или действительно новая книга?

— Отчасти «Красное сухое» войдет в нее. Но мой редактор Диана Клочко придумала совершенно иную концепцию. В «Винных лавках» будет моя новая журналистика. Кроме того, редактор нашла в моей поэзии куда больше винных мотивов, чем видел я сам, и в результате родилась другая идея книги. Она будет сильно отличаться от русской. В ней будут иные образы лирического героя. Это тот идеальный случай, когда редактор и автор работают в соавторстве.

— Мы постепенно привыкаем к тому, что вкусовая классика литературы приходит из зарубежья. Достаточно вспомнить «Русскую кухню в изгнании» Вайля и Гениса или Генделева. Теперь вот Померанцев и вино. С чем связано такое повышенное литературное внимание наших эмигрантов к тому, что они пьют и едят?

— Замечательный филолог Михаил Гаспаров говорил (цитирую по памяти): «Уезжают люди... Но я надеюсь, что они уезжают не посланцами советской цивилизации на Запад, а что они когда-нибудь вернутся домой посланцами той, другой цивилизации». Так вот те, кто уехал налегке, как разведчик, взял «языка» и с ним вернулся — вот тот и осуществил свой маленький жанровый подвиг. Книга Вайля и Гениса, которую вы упомянули, — лучшая их книга. А те, кто упорствовал, тащил за рубеж все свои баулы и узлы, так ничего и не понял, остался при прежней оптике, ничего не понюхал, не потрогал, ничего не приобрел нового — тот так и сидит на своих мешках, на своем старом добре. Все зависит от личности, от художественной отваги, от пытливости ума, любопытства, желания путешествовать, видеть мир, открывать что-то, а не потакать себе. Я знаю немало писателей, которые были признаны в СССР, считались диссидентскими или хотя бы полудиссидентскими, и которые абсолютно ничего не открыли для себя, находясь в других странах, живя в других культурах. Они вернулись вопреки напутствию Гаспарова — со старыми чемоданами, набитыми сношенными вещами.

— Но почему именно кулинарный дискурс?

— В русской культуре есть такое направление первой трети ХХ века — направление «Юго-Запад», представленное поэтами и писателями Юга России. Они все так или иначе были связаны с Одессой. Не обязательно уроженцы — кажется, Юрий Олеша родом из Кировограда — но все равно «одесские». Что за город — Одесса? Черное море — это бухта Средиземного моря. А все средиземноморское имеет отчетливое чувственное измерение. Чем дальше на север, тем меньшую роль играет чувственность. Тем больше писатели занимаются тем, что принято называть душой. Я вырос на Буковине, дальнем Средиземноморье. Поэтому мне близок «Юго-Запад», для которого чувственное измерение если не главное, то по крайней мере существенное — и в жизни, и в творчестве. Я многим обязан географии — если бы остался в Саратове или Чите, был бы другим писателем, и говорили бы мы сейчас не о вине, а о судьбах мира.

— Что же будет в книге?

— Там будет журналистика — добросовестная журналистика, поскольку я был ограничен рамками жанра: около двух лет работал винным колумнистом русского издания журнала Forbes. Это целый жанр — «винная критика». Она стала профессией только в 70-х годах прошлого века, хотя, конечно, существовала всегда. В 70-х работа в этом жанре стала профессиональной в том смысле, что винные рецензии дали возможность критику прокормиться. С этого времени винная критика стала неотъемлемой частью западной журналистики, профессией. Поэтому в моей винной журналистике почти нет лирики, но зато много информации.

— Откуда у советского человека, чье происхождение связано с Саратовом и Читой, такой выраженный вкус к вину?

— Я так понимаю, это вопрос одного представителя водочной культуры другому? Я не считаю, что уехав, покинув родину, мы должны становиться Иванами, не помнящими водочного родства. Но не вижу и повода отказывать себе в разнообразии. В разных странах вполне уживается культура винная и культура крепких напитков. Например, Италия — преимущественно винная страна, где вино не стоит поперек дороги граппе — виноградной водке. Франция ассоциируется не только с вином, но и с коньяком, арманьяком, а еще я любитель жмыховой виноградной водки, которая называется «марк» (marc). Это и есть демократия — в ее чувственном воплощении. Я от души желаю представителям водочной культуры такого же прорыва. И не только желаю — я работаю над этим. Упорно. Упрямо. Жертвуя собой, чтобы расширить алкогольные горизонты своих бывших соотечественников.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №39, 20 октября-26 октября Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно