Художник Александр Дубовик: «Если бы не горбачевский переворот, я бы здесь погиб…»

13 апреля, 2012, 14:08 Распечатать

Когда моя живопись начала улучшаться, меня просто постепенно перестали принимать в официальных учреждениях и на выставках.

© pinchukartcentre.org

На фоне буйных «культурных» событий последних месяцев одно из самых значимых, увы, обошлось без громких реляций. Легендарный украинский художник, один из столпов отечественного авангарда — Александр Дубовик — презентовал книгу своей прозы и поэзии «Слова». В нее вошли все написанные им за 40 лет тексты: от ставших хрестоматийными теоретического трактата «Палимпсесты» и «Моего катехизиса» до ернического «Полного Словаря Интеллигентного Художника (ПСИХ)» (плюс афоризмы). В эксклюзивном интервью ZN.UA г-н Дубовик рассказал, почему в советские годы не эмигрировал на Запад и почему воспринимает современный арт за извращенную форму соцреализма. 

Александр Дубовик. — Сразу оговорю: тексты в недавно вышедшей книге не исповедальны, написаны спонтанно. 

За лет 30—40 у меня собралась масса альбомов с рисунками и эскизами. В них же все эти годы записывал тексты. Вначале это были просто впечатления о выставках, поездках, потом более широкие размышления. В общем, тетради превратились в нечто вроде дневника.

— В «Палимпсестах» вы часто упоминаете Матюшина, Малевича. А насколько на ваше собственное мировосприятие и творчество повлияли теории и практики русского авангарда начала— первой трети ХХ века?

Я абсолютно не опирался на их теорию, хотя с большим уважением отношусь к этой плеяде. Матюшина люблю, и его работы по цветоведению знаю давно. Но дело в том, что его представления были довольно ограниченными. Свое «цветоведение» он делал сугубо для практических целей — для оформления интерьеров и т.д. А главное, что авангаридисты держались за вещи, за форму. Линия, точка, пространство — для них это было страшно серьезно, они это все разбирали раз за разом… Мне подобное уже было не нужно. Моя цель лежала за пределами этих представлений. 

Малевич писал о дополнительной форме. Но мне кажется, что описанные им процессы гораздо сложнее и происходят совсем в другой плоскости. А именно — в самом обществе. И это не марксистская позиция, просто уровень эффективности общества действительно заметно меняется со временем. Происходят, казалось бы, незначительные изменения, а затем они выливаются в совершенно невероятные последствия. В одном из своих эссе я писал об Эсхиле. Так вот, разве мог Эсхил даже подумать о последствиях своих действий? А ведь благодаря ему появился театр, диалогическая форма… Идея, выраженная древнегреческим драматургом, оказалась настолько мощной, так глубоко «сидела» в тогдашнем оществе, что в итоге выросла в концепцию диалога вообще: человека с собой, с Богом, с природой. С историей, наконец. История выросла из этого, из, казалось бы, ерунды!

Изменения возникают не в искусстве… Просто появляется какой-то росток… Возможно, он есть и сегодня, сейчас — но мы этого не видим за сиюминутными проблемами. Мы говорим о пенсионерах, правительстве, соцвыплатах — всем кажется это крайне важным. А «росток» вытягивается. И однажды разрушит весь этот привычный мир к чертовой матери, перевернет все с ног на голову! 

Но люди этого не понимают. Они не отдают себе отчета в том, что процессы, которые происходят в культуре, совершенно незаметны для нас.

Искусство — сфера чувственная. Оно построено на инстинкте, на вещах алогичных. Я сейчас перечитываю французских структуралистов: Боже мой, они же сами себе противоречат. Углубляться в эти вещи просто бессмысленно. Для меня они, или тот же Хайдеггер, интересны не как создатели «систем». Мне они любопытны как люди, которые могут, простите, «обдурить» кого угодно. Любую идею подать с такой неожиданной стороны, разобрать на такие винтики, что ты просто шалеешь от этого. 

Философия — это допинг для мысли. Возможность взглянуть на вещи с неожиданной стороны. Мир благодаря ей преображается, и из плоского становится объемным. Это — литература, которая тебя возбуждает, вырывая из обыденности. 

— Ваш отец, Михаил Фаддевич, был известным поэтом — одним из основателей «Плуга». А вы сами в юности не мечтали вместо живописи заниматься литературой?

Нет, никогда. Но если бы не был художником, может, стал бы писателем…

— Михаила Дубовика репрессировали в 1941-м. Вам было 10 лет… Вы же отца помните? Может, сохранили и воспоминания о литературном быте 1930-х? 

Нет, к сожалению. Отец был суровым человеком, а потом болел: туберкулез. Помню, ему приносили письма пачками — на рецензию. (Михаил Дубовик, один из основателей «Літературної України», также работал литконсультантом ряда украинских газет. — Авт.). Некоторые он зачитывал, мы смеялись: люди полностью переписывают Пушкина и посылают в редакцию как свои собственные стихотворения… 

Вот интересно, что касается «национального вопроса». Я сам родился в Киеве. В доме у нас говорили только по-украински, в детском садике тоже, затем меня отдали в украинскую школу. Когда во время эвакуации оказался в Челябинске, столкнулся с проблемой: я не понимал по-русски, и меня не понимали! Почему-то выучить после родного этот язык оказалось очень сложно… Рассказываю просто как факт: к «языковым» проблемам я отношусь очень спокойно.

— Вашего отца реабилитировали в 1955-м посмертно. Вы как раз закончили худинститут…

Да — художественную школу, затем институт. И все эти годы ярлык сына «врага народа» на мне висел — была же масса анкет, которые надо было заполнять… Я понимал, что в любом случае я — изгой. Но так же точно знал, что в институт надо попадать безусловно. Иначе я окажусь за пределами. Но тогда была немножко другая ситуация, не было сегодняшних денег, взяток: я поступал без всякой протекции. Если вкратце — нужно было быть лучшим, чтобы туда попасть… А чтобы удержаться, надо было работать фанатично — в своем вузе я фактически жил. 

Но «клеймо» на мне висело на протяжении всей моей жизни. И в КГБ все время ходил. И в мастерскую приходили…

Мы знали их воинские звания, и кто они. Один пил мою водку, сидел с моими друзьями. Выгнать его мы не могли. Он моей жене Ире рисовал всякие решетки… Намекал, что меня ждет. Или говорил: «Тебе бабки не нужны? Я тебе заказ сделаю! Что, Ире твоей шуба не нужна?»

— Александр Михайлович, вы отказались от соцреализма в 30 лет. Заодно перечеркнули и блестящую карьеру «генерала от искусства». Знали же, на что идете? Тогда, спрашивается, как на такое отважились? 

— Я закончил институт в 1957-м. Как раз был Фестиваль молодежи — и мой диплом сразу пошел туда, а репродукцию напечатал журнал «Советский Союз». (Тогда это было выше крыши!) Потом Щербицкий в составе официальной делегации подарил эту картину («Юлиуса Фучика». Авт.) Чехословакии в разгар «пражской весны»…

Уже в 1958-м я стал членом Союза художников — рекорд, ведь обычно нужно было ждать несколько лет «кандидатом», а меня приняли сразу. Наконец, после института я, мальчишка, получил совершенно уникальное назначение — такого в истории больше не случалось: меня распределили директором Воронцовского дворца. Но от этого я отказался. (Прекрасно понимал, что нужно будет заниматься хозяйственной деятельностью, вступать в партию, общаться с обкомами, райкомами — ублажать всех этих толстомордых. А мне это было не нужно, я хотел рисовать. На меня смотрели квадратными глазами: «Что за идиот?») Я был членом правления республиканского и киевского НСХУ, членом многочисленных комиссий, председателем молодежного объединения Союза художников…

В общем, жизнь складывалась прекрасно. А еще я был человеком своего времени. Сначала начал «улучшать» соцреализм. 

А затем стала приходить литература со всего мира. И в начале 1960-х благодаря западным изданиям я узнал, что происходит в искусстве разных стран. И с социализмом было покончено. А когда моя живопись начала улучшаться, меня просто постепенно перестали принимать в официальных учреждениях и на выставках. Так 20 лет никуда и не пускали.

— А почему компромисс в творчестве для вас был невозможен?

Противно было! Вначале я, честно говоря, пытался — взял в фонде заказы. Картину сделал да бросил, и даже деньги кто-то получил за меня. Делать «соцзаказ» было невыносимо морально. Это ощущалось как болезнь — очень мучительно, хотя скомпоновать и написать «реалистичную» картину я в состоянии за несколько часов, это же не проблема… В итоге однажды я сказал себе: «Раз я вам не нужен — и вы мне не нужны!» И на этом поставил точку.

Мои панно на стенах, которые видят миллионы, воспринимали нормально. А если бы то же самое я показал в виде картины на выставке — мне бы голову отняли.

Если бы не горбачевский переворот, я бы здесь погиб… Это совершенно очевидно. Ничего из моих картин не смогло бы выскочить.

Я все время себе говорю: что за страна? Такое обилие — и поэты, и художники, и музыканты, и мыслители. И все это — сметено, вытоптано, как пустыня.

— Почему, кстати, вы не уехали в другую страну? 

— Когда смотришь на Западе на художников, рассчитывающих, как бы заработать на квартиру, машину вторую, счет в банке… не хочется включаться в эту гонку. Не хочу настолько дорого платить за машины. Здесь я могу себе это позволить — хотя состоятельным человеком не стану. В общем, я ни капли не жалею, что не уехал.

К тому же представление об Украине как о «провинции» — с точки зрения искусства… Я видел миллион разных «Экспо» — и могу судить. «Актуальный» арт — это современный соцреализм и откровенная коммерция. Это точно не для меня. Так зачем, спрашивается, мне было уезжать?..

— Москвичи сейчас исследуют историю российского андеграунда. Об Украине в этом плане практически ничего не известно. Каким вам запомнился киевский худандеграунд 1970—1980-х годов?

— Сейчас в Киеве так называемых патриархов авангарда пруд пруди. Каждый первый. Я знаю их всех: в советское время большинство прекрасно зарабатывали, включая монументалистов. Жили как сыр в масле — а сейчас их, получивших от коммунистов все, что только можно, послушать… Реальный киевский андеграунд — это было человек пять, не больше. 

Мы собирались в мастерских, пили водку, слушали джаз, разговаривали… Потом брели в другое место. Такое богемное существование… Обычно ко мне приходили человек 20. Все эти нынешние «патриархи» моих работ обычно и не смотрели — им это было чуждо. Некоторые из них очень точно знали, что в данный момент позволено, а что нет. По их реакции я однажды понял, что абстракция уже стала коммерцией… 

Первые мои работы купил, как ни странно, Русский музей в Петербурге. Там был такой Пушкарев, он уже в то время понимал, что к чему, и собрал огромную коллекцию работ андеграунда. Без него эти картины просто распылились бы по Союзу…

Впрочем, друзья, посиделки — это все хорошо. Но для меня не это было главным. Главное — моя живопись. А «андеграундность», или то, что я делал монументально (впрочем, это не я сам делал — меня заставляли), — фон, не более.

— Мы говорили об авангарде 1920-х годов… В нашей стране, в отличие от Запада, эта традиция была искусственно прервана, и уже в 1980-х и зрителям, и самим художникам (и не только) пришось заново открывать для себя Малевича и Ко. С вашей точки зрения, в какой мере «левое» искусство повлияло на формирование и развитие украинского контемпорари арта?

Люди, которые преподают в академии сейчас, всего этого просто не знают. А в принципе… Я не уверен, что эти традиции стоит продолжать. Эти идеи умерли, они — история. Ее стоит знать, что-то — какие-то приемы или вещи, касающиеся цветоведения, пространства и тому подобные, — можно почерпнуть оттуда. И — забыть. Авангард не существует. Хотя остается в подсознании. Возобновлять то, что было в прошлом, бессмысленно. Ведь за искусством нового времени стоит совершенно иная, новая философия. В том числе сказанное относится и к моей живописи.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №28, 21 июля-10 августа Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно