ХРУПКАЯ ЛЕДИ ТЕАТРА

27 декабря, 2002, 00:00 Распечатать

Тонкий, умный, блестяще актерски сыгранный спектакль «Подсолнухи» по пьесе Тенесси Уильямса, недавно показанный на сцене театра им...

Тонкий, умный, блестяще актерски сыгранный спектакль «Подсолнухи» по пьесе Тенесси Уильямса, недавно показанный на сцене театра им.
И. Франко московской антрепризой Ефима Спектора оставил дивное послевкусие и информацию к размышлению.

С одной стороны, эта сложнейшая для постановки пьеса вернула антрепризе ее высокодуховное начало, скомпрометированное хлынувшей под этой маркой в последнее десятилетие откровенной халтурой. С другой, новый зритель, наполнивший театральные залы, больше привык к «легкости в мыслях необыкновенной», и воспринимает театр не как Храм искусства, а в ряду прочих развлечений, как то — концерт поп-звезды, казино, выступление заезжего юмориста или клубную вечеринку.

В связи с этим нельзя не поклониться низко дерзкой смелости продюсерского агентства «Альянс Шатро» и его директору Елене Волошиной, решившимся привезти в Киев этот качественный театральный продукт. Надо отметить, что это агентство отличается высокими требованиями к репертуару привозимых им в рамках «Русских сезонов в Украине» гастролеров. На высоте собственного качества оказалась и компания SANDORA, принявшая эту идеологию и выступившая спонсором гастролей. Да и благодарных зрителей, которые долго стоя аплодировали артистам, оказалось значительно больше, чем тех, кто, не поняв происходящего, не принял страдающую, тонко сыгранную, столь непохожую на привычных рязановских героинь Ахеджакову, и ушел со спектакля, громко хлопая дверьми.

Встреча с киевской публикой была для создателей спектакля одновременно счастьем и болью и, естественно, определила тему разговора с Лией Ахеждаковой.

— Лия, когда-то был серьезный «прорыв» из ТЮЗа во «взрослый» театр. Затем в театре, в кино — все нормально, можно почивать на лаврах. Откуда желание экспериментировать, ведь это очень страшно? Зритель сложно воспринимает все новое, предпочитая любимое старое.

— Есть люди, и я им очень завидую, которые никогда себя не точат, сделал — хорошо, неважно, — в следующий раз будет удачнее. Они не подвержены человеческому, творческому, душевному кризису. А я, наоборот, впадаю в депрессию. Моя жизнь в театре довольно длинна, и я почти всегда была не востребована. В моменты востребованности жила полной жизнью и при этом точила себя: снимаюсь в барахле, плохо репетирую, режиссер меня унижает, роль не выходит… Видимо, это моя природа — все воспринимать трагически. Если мне дорого то, что сделано, и выходит двадцать злобных статей, в которых обливают помоями все на свете, режиссера, меня, автора — просто заболеваю, надолго ухожу под лед. Из этого выходить очень трудно. Видимо, постоянное впечатление, что все не так, неправильно, изгажено, толкает меня на новые «подвиги».

— При этом вы абсолютный экстремал, делаете то, чего совсем не ждут от вас — «Старосветская любовь», «Подсолнухи»…

— Да, не ждали, и были сильно разочарованы сразу же. Это разочарование и недовольство просто парализуют, а я-то думала, что должна своим зрителям сделать личный подарок (смеется). Чтобы они во мне не усомнились, не подумали, что буксую, на одном месте топчусь. Казалось, я надоела так, что уже из утюга лезу, из радио и из плитки электрической.

— Вы работаете «Подсолнухи» с невероятной самоотдачей, а зал часто враждебен в своем неприятии вашего нового образа. Какой же вы видите в этом смысл или это творческий эгоизм?

— Я знаю, что в каждом, даже самом враждебном зале, сидят те, кто простит мне моменты, где я не удержала зал, где плохо сыграла, опустила сцену. Но оценят, если мне удается. Работаю для них, но в принципе работаю для себя и для моих партнеров, только они способны оценить. Когда уже 40—50 раз видишь это лицо перед собой и за 20—30 лет знаешь все его возможности, то хочется удивить партнеров, мои партнеры стоят того.

— Могли бы вы сформулировать: не о чем, а что для вас «Подсолнухи»?

— До того как я первый раз сыграла Тенесси Уильямса, была дикая обида на творческую судьбу, на режиссеров, на то, как складывается жизнь — не играла ни Чехова, ни Гоголя, ни Шекспира, ни Достоевского. Достоевский появился, но в такой форме, которая меня совершенно не порадовала. Самое главное, мой любимый Уильямс — ничего мне не дано, и я так поняла, что и не будет дано. Это мой первый опыт при безумной влюбленности в уильямсовскую драматургию. Там и Бланш Дюбуа из «Трамвая «Желание», там все эти женские образы у него, а вообще это все одна женщина. Очевидно, там большая часть души его сумасшедшей сестренки. Я думаю, это его какие-то семейные тайны. Что-то от его подруги Анны Маньяни. Там запрятано такое ранимое, доброе, широкое, сумасшедшее. Я знала пьесу «Крик», знала, что актеры не хотели ее играть, и Уильямс страдал от этого безумно. Витя Гвоздицкий предлагал вымарать текст: «Театр — тюрьма для актеров». Мне кажется, без этой фразы, без этого ощущения не будет преданности театру. Обожать его невозможно и уйти из него невозможно. Это и есть заточение. Тайная струя страдания должна быть.

— Внутренняя свобода обрела, пусть причудливые, внешние формы, но люди устали, очень хотят смеяться, они отворачиваются от трагедии. Может быть, не стоит им ее предлагать? Помните, как у Володина в «Старшей сестре»: все плохо, а я хочу играть веселую, красивую, счастливую.

— Вы знаете, города стали такие красивые, такие божественные магазины, когда едешь по такому городу, думаешь: боже, какое счастье. А то, что за чертой бедности, оно же спрятано. Жизнь стала нарядной, более того, возможность говорить все, что хочу, даже если из меня глупость вылетает. Это можно исправить, можно в другом месте другое сказать, и это не лишит тебя свободы, жизни всю твою семью, не увезет тебя на Колыму. Это очень серьезное завоевание, наше внутреннее. Мы так живем и нагло все ругаем, нас достали. А серьезные вещи, которые незаметно вошли в нашу жизнь, мы же их не отмечаем. Я вот куда клоню. Вся Москва в страшные дни «Норд-Оста» играла все спектакли, я даже играла «Виндзорские насмешницы». Был полный зал, я еще никому этого не рассказывала, это сидит во мне. Полный зал битком, никто не сдал билеты. А это был уже третий день, когда вот-вот. У меня муж фотокорреспондент, он не отходил оттуда. Мы вышли перед занавесом с Мишей Шагаловым и сказали, что не хотим, чтобы нам наступили на грудь. Не хотим, чтобы нам перекрывали кислород. Хотим играть спектакль, кому неприятно — пусть уйдут. Но я актриса, и это мой единственный вклад. И вы знаете, как зал хохотал. Они, наверное, приходили домой, тут же включали телевизор, в машине включали новости. Город жил ожиданием. Началась жизнь, когда нельзя выйти из дома, но выйти очень хочется. Не приведи бог задумываться о том, что испытывают мамы, у которых детей берут в Чечню. Я живу в общем в трагическом самоощущении. Возраст очень мало кого оставляет в ощущении благодарности, мало кто переходит этот рубикон, появляется трагическое ощущение, если не страх. Выхожу на сцену — я не защищена. Можно свистеть, стрелять, что угодно делать. Можно написать рецензию, которая застрелит, и я буду бояться выходить на сцену. Есть какое-то трагическое ощущение внешне красивой, свободной жизни, которой, слава богу, дождались.

— Так, может, пора начинать смеяться?

— Если бы нашлась какая-нибудь дико смешная добрая комедия, веселая. Если бы могла быть в этом мире Полуниным, считала б, что не зря прожила эту жизнь. Где эти режиссеры? Им я не нужна. Где авторы? Где таланты, которые научат быть чем-то похожей на Полунина. То, что он сделал на театральной олимпиаде, — это подвиг клоуна.

— Вы чувствуете, что изменилось отношение зрителя к театру, к артисту?

— Это трудная жизнь, если по-настоящему, а не только глазки, шубки, девочки. Актер вынужден быть умным, чтобы не идти легкими дорожками и одним ключиком не открывать. Зритель, между прочим, голосует ногами. Ужасное, мучительное и трудное состояние. Более того, вместе с рынком в театр пришло нечто, не знаю, как назвать, дьявольщина какая-то пришла. Зритель изменился, он изменился от того, какую роль стали играть в нашей жизни деньги. Деньги и благополучие. Власть не только «ой, что мы наделали!» — это исторический процесс. И в этом историческом процессе дуют страшные ветры, которые могут так закрутить, что потом не разберешься. И театр терпит страшные изменения: появился пастиж — вытяжка из культуры. Не я выстрадал, а выстрадал Петров, Сидоров, Осипов, этот, этот, плюс еще Достоевский, Гоголь, Мейерхольд. Я делаю вытяжку благодаря тому, что набил руку ой-ой-ой как и выдаю эту синтетику. Разобраться зрителю довольно трудно, потому что это можно эффектно подать и это легко кушается — живот не болит.

— Видите ли вы в сегодняшней драматургии имя, которое способно дать нам пищу для размышлений и толчок для работы?

— Я очень люблю Колю Коляду. Не все. Особенно удачно, когда он сам ставит. Нас будут помнить по этим пьесам, он остановил время. Даже более слабые его пьесы или слабо поставленные — они все равно останутся моментальными снимками. Ему великий поклон за это. Есть Петрушевская. Это очень высокого класса театральная литература, ее только нужно уметь ставить.

Я много прочла в последнее время, все что-то искала, думала, принесу пьесу в театр, и тут же ее поставят. Была идея, мне кажется, сногсшибательная. Поставить в театре «Все о моей матери». Стала размышлять, потом взяла сценарий, он напечатан. Конечно, это очень шокирующий материал. Наш театр к такому еще никогда не приходил, да и кинематограф лишь недавно это освоил. Но уже зритель наш увидел и Пазолини, и Бергмана. Когда-то, после встречи с Иосифом Бродским, Фазиль Искандер был поражен тем, как он относится к авангарду. Искусство, по его мнению, осмысляет то, что прошло, поэтому оно всегда сзади жизни, потому что оно должно переварить, осмыслить, скушать это, посмотреть издалека.

— Вы легко «отходите» после спектакля?

— У всех серьезных актеров войти и выйти — сложный путь. Во-первых, надо дать себе паузу перед спектаклем. Это должно быть полное отстранение от жизни. И после спектакля вряд ли кто-то спит хорошо, многие пьют, многие просто «колготятся» до двух-трех ночи.

— Что для вас вообще отдых?

— Обожаю путешествовать, обожаю отдых, хотя это не совсем отдых. Смотрю «Войну и мир» у Петра Фоменко, и этими тремя часами могу жить еще неделю. Как будто плохо все, и вдруг щенок идет. Сразу отпускает, мысли расслабляются. На Олимпиаде театральной было у меня несколько таких поразительных вещей. Впервые увидела Боба Уилсона. И вдруг такое чувство — не зря живешь. Еще есть радость, когда к тебе приезжают друзья.

— Вы открытым домом живете?

— У меня есть дом во Внуково и жуткая крошечная квартира, в которой уже никто не помещается. Поэтому открыто только в первом, туда любят приезжать гости. Дом у нас вместе с подругой, Аллой Будницкой, и мы вместе принимаем либо ее друзей, либо моих. Там мы в себе уверены, потому что есть пространство, воздух, лес, цветы, собаки, можно разбрестись — тогда всем в радость. Хотя можно, конечно, и на пятнадцати метрах…

— Вы сегодня редко снимаетесь в кино. Нет предложений или неинтересно то, что предлагают?

— И нет, и, в основном, предложения просто зазорны лично для меня. Сейчас у Фокина снималась, он мне понравился как режиссер. Было тяжело физически, по две смены работали, но это была настоящая интересная работа. Есть кое-какие наметки… Я не хочу говорить заранее, а то потом все уходит из-под рук и никогда не возвращается.

— Ваши спектакли сейчас очень востребованы — и «Старосветская любовь», и «Подсолнухи». А что дальше? Опять собираетесь удивлять?

— Ведь можно собираться и никого не удивить, а глубоко разочаровать. Ефим, наш продюсер, хочет комедию. Может, найдет подходящую…

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №18-19, 19 мая-25 мая Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно