Ехала машина темным лесом. Впервые: украинское кино на «передовой» в Каннах

14 мая, 2010, 15:15 Распечатать

На этой неделе звонко и громко, под шум и ярость неугомонного вулкана Эйяфьятлайокудль, открылся главный кинофестиваль Земли...

На этой неделе звонко и громко, под шум и ярость неугомонного вулкана Эйяфьятлайокудль, открылся главный кинофестиваль Земли. 63-й Международный — в Каннах. Почтенный и авторитетный кинокритик Андрей Плахов уже сообщил Лазурному побережью: этот форум с каким-то «неожиданным украинским акцентом».

Так и есть. В Каннах, на «передовой» главного кино, заявлены сразу две художественные ленты, к которым прямо (или косвенно) приложила производственную длань наша драгоценная кинематографическая родина.

«Шантрапа» режиссера Отара Иоселиани (копродукция с Францией) — в престижной внеконкурсной программе.

И «Счастье мое» режиссера Сергея Лозницы (копродукция с Германией) — в основном конкурсе (обе ленты продюсировал украинец Олег Кохан).

Повторюсь в очередной раз: отечественный кинематограф впервые в своей трудной истории вот так угораздило попасть на важнейший киночемпионат планеты...

И этот фокус посильнее наших местечковых «конкурсов», совсем не безвозмездно озабоченных определением «Самого толстого денежного гада» или же вычленением «Самой матерой «профурсетки». (Только этой тревожной стихией в последнее время и увлекается та же родина, забывая в пене постыдно светской «тусы» о трезвости — в рамках общепринятых общечеловеческих ценностей…)

Обозревателю «Зеркала недели» удалось первому (среди представителей мировых СМИ) посмотреть наше «счастливое» подношение Каннам… (Там показ состоится в начале следующей недели.)

И умышленно — чтобы не сглазить, не каркать и ничего не прогнозировать — этому фильму и не будет посвящено никаких оценочных загогулин: «хорошо», «плохо», «ужасно» или «отлично»... Этот текст — лишь частное впечатление.

* * *

Десятки видов стальных коней разные режиссеры упрямо направляют на повсеместные опасные тропы. Кто «бумер» рихтует, кто «бронепоезд», а кто «мотоцикл с коляской» заводит (как в «Грузе 200» садист А.Балабанов). И все, чтобы… Чтобы — по добровольной кинематографической традиции — на мир поглядеть и себя, вдохновенного, белому свету во всей творческой прыти представить…

«Счастье мое» от уроженца Беларуси, «обученца» Украины и, кажется, уже гражданина Германии — в каком-то смысле традиционный road-movie…

Фильм-путешествие.

Странствие — в никуда. Местами хрестоматийное (дорога, лес, поляна, хижина какой-нибудь тети Томы), а порою с интереснейшим операторским подходом (так как за дело взялся талантливый румын Олег Мугу, прежде замеченный международными фестивалями).

Путь главного героя и будущего зрителя лежит как обычно — по раздолбанной дороге на таком же грузовике. В кузове оного — мешки с мукой. Машина мчится по постсоветским ухабам (снимали в Черниговской области) темным-темным лесом — за каким-то, видите ли, интересом…

Дальнейшее — помните?

«Инте-инте… Интерес…» Выходи, сволочь, на букву «С»!

«Оно» — и выползает. И все — на букву «С».

Два часа и шесть минут экранного времени это «С», умноженное на шум ветра и шорох шин, составляет мистический саундтрек нашему кино, у которого нет иных сладких мелодий, кроме традиционных междометий повседневности — «пошел на…», «…твою мать!». И нету лучше композитора для этого фильма — чем вопль народа.

Впоследствии так и лезут навстречу герою — матерому водиле (его изображает, а не играет белорус Виктор Немец) — и Страх, и Сумасшествие, и Светопреставление, и Скотство (человеческое), и разнообразные С...ки (подзаборные)… и, наконец, Смерть (бесславная)… Все — на «С»…

Весь «астрономический» набор.

И путешествие это поначалу... закончится. (Так как фильм стартанет в реверсном ракурсе.) А потом все и начнется с разгону… Жестокая прослойка: постистория. Бездыханное грязное тело нелюди тащат за руки-ноги по темной-темной неизвестности. Швыряют труп в канаву. Экскаватор тут же загребает дорожной грязью неизвестную угасшую жизнь. Затмение. Черный квадрат. Титры. Начало. «Счастье мое». Неужели? И жизнь — как бы — начинается снова...

Он еще только собирается в дорогу. Глаз его (и наш) гнетут провинциальные индустриальные «пейзажи». Супружница его, кажись, блудница. Единственный комфорт его — друг-грузовик, надежный такой приятель, а все же затянувший впоследствии пацана в дорожную пропасть… Куда и кому транспортирует Георгий этот свой ценный груз 2000 — ту самую муку — не совсем и понятно. И не очень-то важно. Должно быть, голодают люди в каком-то дальнем селении... Вот и едет туда во спасение душ. По дороге к водиле подсаживается подозрительного вида старикан — местный. Как и полагается попутчику, вещает о своем, о личном — о страшной тайне времен Второй мировой. Как ухайдокал с боевым товарищем одного безневинного хуторянина, посмевшего симпатизировать врагу… И оставил таким вот преступным образом сиротою ребенка — мальчика. Военные ретроэпизоды врезаются в современный монотонный дорожный — мирный — кинокилометраж. И фильм пытается закольцевать две «войны». Ту, прежнюю, внешнюю — великую и отечественную... С войной «внутренней» — маленькой, но повсеместной, которая дымит адскими углями в душонке и деянии каждого встречного, превращая существование ближнего в сожженное поле. В сплошную линию фронта… «Ты не один!» — спел однажды Юрий Юлианович Шевчук, посвящая композицию матерым мастерам баранки… «Когда идет дождь, когда в глаза свет проходящих мимо машин и никого нет, на дорожных столбах венки, как маяки прожитых лет, пока ты в пути… И кажется все по нулям — кислород и бензин, и с кем там она… Но все-таки знай: ты не один!..»

И наш машинист — не один!

По пути, по дороге на него зарятся «лесные сестры» — провинциальные шлюхи, обхаживающие каждого попутного брата-водителя. Одну из них, совсем девчонку лет 15, он пытается образумить. Рубль на жизнь — просто так — как подарок. Только Добро в этом кино (как и в жизни, впрочем), исключительно наказуемо. Не подсаживай в кабину незнакомцев — а то накаркают избу-почивальню. Не утешай шлюшек — иначе собьешься с пути…

И вот в ответ: «Благородный? Честный? Уедешь… А мне как…» И — по морде его, дурака, добряка: обычного негероического мужчину, рискнувшего на «геройство» — на доброе слово в «стране глухих».

Конечно, далеко он так не уедет… В ближайший лес. На ночевку. И свора бродяг-воришек его и «оприходует» — монтировкой по голове. И дальше — снова как в песне: «Было лето вчера, а сегодня — зима».

За промелькнувший промежуток на экране уже другой пейзаж. Пейзаж студеный и беспощадный. Какой-то мистический тупик, где то ли черти, то ли человекоподобные гнездятся... Тот же ветхий домик на безымянном хуторе! Как будто из времен Второй мировой (из рассказа старца-попутчика).

Только хижина та — совсем покосилась. Мир за 65 лет так и не победил прежнюю войну. Все стало хуже, пустыннее. Еще страшнее.

И заправляет нынче в хатынке не потомство давно убиенного (его отпрыск, кстати, один из тех «лесных братьев», прибивших нашего героя). В тереме — предприимчивая и плотоядная цыганка-румынка.

И в этой же хижине (в виде человекорастения)... наш прежний бравый шофер… Не узнать! Заросший, потерявший следы мужской притягательности. Его — как бесчувственный плод — пользуют по разным потребностям. Как тупую сексуальную игрушку. Как погонялу — на местные базарчики он тянет-потянет на саночках свой же старинный скарб… Прежний ценный груз 2000 — муку эту… Которая, кажется, сливается с мертвым растаявшим снегом в объективе румынского оператора.

Дальнейшее и вовсе трагично. Вот каталажка, куда попадает деградировавший бедолага-странник. Вот осатаневшие менты: настоящие хозяева именно «этой» жизни.

Вот и расстрельная — предпоследняя — сцена... «Все умерли!»

Остались в живых лишь сплошные «кошмарики» на этих неведомых дорожках, которые так и норовят вылезти из всякой щели. И корчат свои противные рожицы. И превращают человека — в грязь, а жизнь — в разоренное поле. Зло — здесь истинный герой и самое ценное Растение. Ибо Зло победило и бабло, и Добро. И все и всех. И даже Спасителя… Ибо это местность с одним исключительным порталом — БОГА.net. А он «им», кажется, и не нужен…

Очевидно, что этот депрессивный (но честный) фильм — о повсеместном одичании. О градусе мерзостей жизни, которые зашкаливают, низводя само представление о том, какой бы эта жизнь могла быть.

И ужас (жизни) в этом фильме как раз и произрастает — из обыденности (жизни). Это «самое страшное» — в этом темном-темном лесу, на этой путанной проезжей дороге. На заброшенном хуторе, где торжествует какая-то другая реальность. А на самом деле не другая — а обыденная. Естественная. Ни режиссеру, ни оператору ее не надо моделировать, изобретать… Поскольку это — рядом. В нескольких сотнях километров — от Киева, от Москвы. Стоит сесть в грузовик — и проехать три часа в глубь нашей родины... Война, закончившаяся 65 лет назад, все еще продолжается. «Время-то неспокойное…» — говорит один из героев-мутантов. Исключительные битвы в пути. Когда, казалось бы, люди съедают друг друга. Просто так! Потому что «хочется».

И после такой трапезы не остается ничего — ни боли, ни морали. Ни хруста, ни голоса… Как замечал еще один поэт (будто бы и об этом фильме): «Мой голос словно снег вам упадает в ноги — и он умрет как снег, и обратится в грязь…» (Грязь — в финале, то есть в начале).

«Дед, а дед, — спрашивает кто-то из «пассажиров», — а эта дорога, куда?».

«А никуда!» — стоило бы ответить.

Из зоны отчуждения — нет выхода.

Напрасно мечтать, что «попавший в плен» убежит куда-либо — некуда. Везде рога и копыта больших и маленьких Ужасов.

И сквозь ночи протекают эти бессмысленные дни побежденных, но не победителей… И эти как бы люди, если и братья, то исключительно — …меньшие. Иди — не иди «дорогою свободною, куда ведет тебя свободный ум», а все равно свернешь — и попадешь на этот же Хутор. Словно бы давным-давно предсказанный Н.Гоголем в «Вие» (или в других его произведениях о чертях).

Мистика повседневной жизни, кошмары этой же жизни и неизбежность бесславной погибели — оказывается совершенно «мирные» и дружественные категории для философа-странника, который решит полюбопытствовать: ну так как там они, «вдали» живут-поживают?

Сама эта лента — глазами оператора и режиссера — будто бы безэмоциональный, бесстрастный и немного отрешенный взгляд из окна какой-нибудь проезжающей машины. Это мог быть и «круглосуточный» художественный фильм. Ибо ничего хорошего после титра «Конец» не предвидится — все то же...

Нет в случае с этим кино ни кинематографических, ни поэтических, ни каких других виньеток. Все сурово, в общем, «жесть». Если выуживать пару-тройку ключевых «метафор», то слишком уж они увязаны с «бытологией» картины. Дорога да мука (ударение вариативно). И особых шифров для этих образов, как вы понимаете, не требуется.

Да и не образы — здесь… А необходимые сваи... Словом, жизнь как она есть: здесь и там — и сейчас. Словно бы в режиме on-line.

С фантазийной натяжкой можно выгадать условную (общую манеру) этой ленты — как бы «созерцательный реализм». Прежние документальные киноопыты режиссера Лозницы и жесткие принципы нового румынского кино уже от оператора Мугу — своеобразный перекресток, определяющий поэтику картины.

Автор (режиссер, оператор) не влияет на непосредственную канву происходящего. Он — отрешен, безучастен, отморожен (местами). А послание его (авторское) — лишь в предъявленной картинке (и цельной картине).

Этот посыл — в беспощадности и бесстыдности взгляда.

И, очевидно, уже каждый зритель после просмотра (кассовых лавров в прокате ожидать не следует: это строго фестивальное кино) эту мораль и будет извлекать на свой лад. То похлопывая по плечу неоднозначную «фильму», то, возможно поругивая ленту за слишком открытую правду повсеместно лживого бытия… Где маргинальность — вовсе не мудреный термин от штатных философов, а обычное земное состояние — за чертой Добра и Бога. «За» — Столбовой Дорогой… Поскольку опять-таки никому неведомо: куда же ведет эта дорога? И столбовая ли она?

Что еще принципиально для международно-украинской работы: отсутствие всяческой театральности в манере существования персонажей. Это такое счастье, доложу я вам, после ежевечерних кривляний сериальных раскрашенных дур… Герои каннской картины, как и фильм в целом, на грани и на границе — мира художественного и мира документального. Перемести их — из одного в другое измерение — особой разницы не ощутишь. Не случайно в картине задействовано около 200 непрофессиональных артистов. Они — живая фактура кино: его ворсинки, ухабы, бородавки, беззубые рты и бесстыжие глаза.

Здесь не то, что художественные образы, а какие-то молекулы жизни. Такие они все естественные, корявые, всамделишные — мерзкие.

И ткань картины — словно бы одеяло цыганское: ворсинки-то разные, а кибитка — одна (на всех), как и дорога… В общем, художественное и реальное — одно целое для той среды и той атмосферы, где «Счастье мое» — лишь отзвук лопнувшей струны в старинной песне: «Счастье моё я нашёл в нашей дружбе с тобой…»

Хотя глубинную суть киноленты отражает иная цитата: «Медленно мелют мельницы Господа, но стирают все — в порошок…»

P.S. На конкурсе в Каннах фильм Никиты Михалкова «Утомленные солнцем-2» и «Счастье мое» Сергея Лозницы эксперты сталкивают лбами — как главных антагонистов. Так как затронута (правда, по-разному) военная тема. Да и в названиях лент — отголоски старых хитов. Впрочем, картины эти очень различны — порою до неприличия. Кровожадная высокобюджетная война как образ свихнувшегося мира от Михалкова. И локальный провинциальный «мир», так и не преодолевший недуг «войны» — в относительно недорогой картине Лозницы… Песни в названиях — вот и вся общность.

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram
Заметили ошибку?
Пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Добавить комментарий
Осталось символов: 2000
Авторизуйтесь, чтобы иметь возможность комментировать материалы
Всего комментариев: 0
Выпуск №23, 16 июня-22 июня Архив номеров | Содержание номера < >
Вам также будет интересно